АНАР
НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ВСТРЕЧИ

Минуло пять лет со дня кончины одной из величайших личностей нашей истории – Гейдара Алиева. С течением времени еще яснее осознаешь исключительную роль, которую сыграл этот неповторимый человек в жизни нашего народа, в судьбе каждого из нас. Постоянно ощущается его невосполнимое место. Лично я чувствую его отсутствие повседневно.
О Гейдаре Алиеве написано много, изданы солидные тома. С годами напишется еще больше, еще точнее выкристаллизируются оценки, прошедшие сквозь фильтр истории, еще глубже будут постигаться заслуги в контексте грядущих событий и в мире, и в нашей стране. Но это дело будущих поколений. А долг нынешних поколений, его современников, вообще тех, кто в той или иной мере общался и знался с ним, – безотлагательно запечатлеть на бумаге связанные с Гейдаром Алиевым воспоминания, сделать достоянием истории, как документ, разные грани и черты его сложного, внутренне богатого образа.
Правда, подобные произведения уже начинают появляться. В этом отношении хотел бы особо отметить солидный многотомный труд Эльмиры Ахундовой, посвященный Гейдару Алиеву. Эта работа Эльмиры-ханум, сопровождавшей и наблюдавшей его во многих поездках, написанная на основе личных впечатлений и бесед с самыми разными людьми, лично знавшими великого лидера, напряженных поисков в бакинских и московских архивах, в том числе в личном архиве Гейдара Алиева, – ценна своей объективностью, во многих моментах – новым, смелым видением.
У меня опубликованы две работы о Гейдаре Алиеве. Статья «Масштаб личности», написанная при его жизни в связи с 70-летием, была опубликована в бакинской прессе и в российском журнале «Огонек»; вторая – «Пришел и ушел победителем» – написана как эпитафия после его ухода из жизни.
Почти вся моя творческая жизнь с конца шестидесятых годов и вплоть до последних месяцев, отпущенных судьбой Гейдару Алиевичу, прошла перед его глазами. Много раз отзывался он обо мне добрым словом, и все это нашло отражение в печати. Он же подписывал решения о присуждении мне Государственной премии Азербайджана, званий Заслуженного деятеля искусств и Народного писателя.
В дни моего шестидесятилетия он поздравил меня очень теплой телеграммой и наградил меня – первым среди прозаиков Азербайджана – орденом Истиглал («Независимость»). Но важнее, значимее этих официальных наград было для меня ощущение его особого внимания и заботы в критические моменты моей жизни. Я, в принципе, против присуждения званий наподобие Народного поэта, артиста, писателя, художника… Я неоднократно высказывал это мнение прилюдно, публично, в частности, на мероприятиях, в которых участвовал Гейдар Алиев. Удостоившиеся этих званий в советское время решительно возражали мне: «Мы заслужили эти звания праведным трудом». Я отвечал: «Кто был в свое время удостоен этих титулов – да будет это им во благо, пусть и впредь носят их на здоровье, но нет никакой необходимости в период Независимости восстанавливать эти звания, которых нет ни в одной цивилизованной стране мира».
После того, как в череде других наших поэтов и прозаиков и ваш покорный слуга был удостоен этого звания, у меня, как говорится, язык укоротился, и я не мог повторять свои возражения с прежней убедительностью. Иначе получалось, что сам-то получил, а чтоб и другие сподобились – не хочет. Я потому завел об этом речь, что иные оппоненты с торгашеским мышлением пытаются приписать мое доброе отношение к Гейдару Алиеву и симпатии к нему большинства нашей интеллигенции лишь корыстному желанию добиться каких-то благ, званий, премий, пенсий, бытовых привилегий и прочего. Что поделаешь, всяк мерит на свой аршин. Такие люди никак не возьмут в толк, что оценка заслуг Гейдара Алиева в истории и советского, и постсоветского Азербайджана может быть бескорыстной; или же, понимая все, сознательно наводят тень на плетень. Когда мы выражали естественную благодарность и признательность Гейдару Алиеву за то, что он сделал для всех нас, злопыхатели истолковывали наши слова как фимиам. А ведь он сделал очень много: обеспечил бюджетное финансирование писательского Союза и его печатных органов и вызволил их из безжалостных тисков «рыночной экономики», последовательно решал многие проблемы нашей литературной жизни, всегда высоко чтил память о наших классиках, санкционируя проведение их юбилеев на государственном уровне и лично принимая в них участие, выступая с компетентным и весомым словом о выдающихся творцах духовных ценностей, инициировал увековечивание их памяти, возведение монументов, создание музеев; оказывал наивоз-можнейшую помощь многим нашим видным писателям, страдавшим недугами, в организации лечения и восстановления здоровья… По логике тех злопыхателей получалось, что единственный способ избегнуть панегиризма – это быть неблагодарным; а изъявление признательности за добро, по их понятиям, – славословие… Неслучайно, что люди, некогда преуспевшие больше всех в славословиях партийному руководителю, после его ухода с поста запели совсем другие «песни».
Я горжусь, что отношение к Гейдару Алиеву большинства наших писателей, в том числе и мое, ни на йоту не менялось – и когда он был у власти, и когда был отстранен от всех постов и оказался в изоляции; напротив, когда некоторые отвернулись от опального Гейдара Алиева, мы выказывали к нему особенно бережное отношение и уважительность.
Он не порывал традиционных связей с писателями и в пору, когда остался не у дел. Когда он пришел на церемонию похорон Медины-ханум Гюльгюн, и когда прибыл на юбилейные торжества, посвященные Джафару Джабарлы, мы встречали его с подобающим почтением.
Перед IX съездом писателей мы с Эльмирой Ахундовой посоветовались и решили пригласить Гейдара Алиевича на съезд, и Эльмира передала ему подписанный мною пригласительный билет.
Впоследствии, являясь президентом независимого Азербайджана, Гейдар Алиев на Х съезде наших писателей вспоминал об этом эпизоде:
«Эльмира-ханум сообщила мне, что предстоит съезд Союза писателей, и меня приглашают туда. Я сказал: Эльмира-ханум, большое спасибо, но полагаю, в моем появлении там нет нужды. Ибо теперь я тут кто таков, чтоб туда пожаловать? Не писатель я, чтоб придти туда в этом качестве… То был период, когда и в руководстве Советского Союза, и в руководстве Азербайджана учиняли много несправедливостей против меня. Сочинялись и распространялись измышления против меня. Я подвергался большому давлению и третированию. Я подумал, может быть, пригласили приличия ради, зная, что не приду. Я попросил ее (Эльмиру Ахундову. – А.), ты еще раз уточни. Затем она, позвонив мне, сказала, что переговорила об этом с Анар-муаллимом. И Анар-муаллим сказал, что «мы его пригласили от чистого сердца, это не носит формального характера, потому мы будем признательны, если он придет». После этого я воспрянул, сказал, ежели так, то было бы не худо, пойду, проведаю, как живется-можется писателям. Пришел. Об этом тут вспоминали: вы с уважением пригласили меня в президиум. Это предложение высказал, кажется, поэт Мамед Аслан. Но я, поблагодарив, ответил, что, мол, теперь хочу посидеть внизу, поглядеть наверх… Тогда, сидя в зале, о многом думал-передумал. Кажется, справа от меня сидел Халил Рза, слева – Рафик Зека. Были писатели и вокруг меня, беседовали мы очень тепло. Почему я вновь вспоминаю этот факт? Потому что хочу сопоставить. В тот период, в феврале-марте, я участвовал на сессии Верховного Совета. Вы помните, – 99% сидевших в зале на сессии… – были люди, работавшие со мной и под моим руководством. Но там проявили ко мне сугубое неуважение, выказали плохое отношение. Даже прервали мое выступление, и затем последовали всевозможные клеветнические выпады. Однако тогда осмелившимся выступить с очень резкой отповедью был Бахтияр Вагабзаде.
С большинством из сидевших в том зале я денно и нощно трудился вместе. Они получили высшие посты. Бахтияр Вагабзаде – поэт, был и остается поэтом. У него нет иной должности, кроме поэтической. Но посмотрите, вот отношение этих людей (людишек – стоило бы сказать. – А.), и вот отношение поэта. То есть, я хочу вновь подчеркнуть свою привязанность к литературе и то, что люди, занимающиеся литературой, отличаются большей преданностью по сравнению с другими… В то время, как там (на сессии Верховного Совета. – А.) ко мне было проявлено столько неуважения, в зале Филармонии, на съезде писателей, ко мне проявили щедрую теплоту, душевное участие, очень высокое уважение. Тогда у меня не было возможности столь обстоятельно изъявить свою благодарность. По прошествии шести лет я благодарю всех вас именно за этот прием. Большое вам спасибо».
После этого великодушного признания Гейдара Алиева на нашем Х съезде у меня было моральное право высказать такие слова:
«Уважаемый Президент! Вы вспомнили наш съезд, когда Вы были не у дел, с такой признательностью и благородством. Хочу сказать, что, не пригласи мы вас на тот съезд, мы бы проявили неуважение к самим себе, и лично я должен был бы не уважать себя. Считаю, что 99% азербайджанских писателей, и я, как один из них – то есть подавляющее большинство, – могут прямо смотреть Вам в глаза. Ибо ни в какие времена не отворачивались от Вас. Ненадежность, неблагодарность, наверное, одни из самых ущербных черт на свете; не помнить добра… сегодня улыбаться в лицо ради проворачивания своего дела, рассыпаться в любезностях, а завтра отвернуться, когда проворачивание дела отпадает, – все это проявления, не достойные писателя, интеллигента, азербайджанца и вообще человека».
Широкоохватное отображение личности Гейдара Алиева, его роли лично в моей судьбе и судьбе нашей семьи, – тема большого повествования, и я после его кончины обещал написать такую книгу. Ныне я завершаю работу над этой книгой, и данные фрагменты – страницы из нее.
Текст, публикацию которого я начал в дни памяти великого лидера, представляет собой впечатления от моих непосредственных и «заочных» встреч с ним. Говоря о «заочных» встречах, я подразумеваю слова и суждения, высказанные им обо мне в мое отсутствие. Встречи и личное общение с ним связаны с незабываемыми впечатлениями. Мы многократно соприкасались на различных мероприятиях, юбилеях, съездах; но три или четыре раза у нас состоялись очень обстоятельные и очень значимые беседы с глазу на глаз…
К счастью, я сразу после встреч записывал содержание этих бесед по «горячим следам» и далее, цитируя их, буду ссылаться на давние записи.
Два «заочных контакта» с Гейдаром Алиевым начались с его критических суждений об альманахе «Гобустан», прозвучавших в докладе на октябрьском пленуме ЦК в 1971 году. Тогда мы не были лично знакомы, и я не участвовал на упомянутом заседании. В ту пору я проходил учебу на режиссерских курсах в Москве. Позвонив из Баку, мне сообщили об этом, добавив и то, что на упомянутом пленуме в итоговом слове Гейдар Алиев высоко оценил мою статью «Азбука жизни», опубликованную в газете «Правда».
Многие годы спустя я гораздо глубже осознал и этот момент, и многие другие обстоятельства. В этом отношении самым достоверным источником стали слова, высказанные Гейдаром Алиевым уже в период Независимости. Считаю уместным привести здесь некоторые выдержки из его различных высказываний:
«..Например, я вспоминаю журнал «Гобустан». Сколько всевозможных доносов против него было, когда он появился! Один приходил и сетовал, мол, распространяет националистические идеи, другой – дескать, тиражирует идеи, направленные против нашего строя, этот – отсюда, тот – оттуда… Я брал журнал «Гобустан», просматривал, видел, что нет таких вещей, о которых они твердили, но есть много того, что нам необходимо. Поэтому журнал «Гобустан» выжил. Сегодня с чувством удовлетворения заявляю, что журнал «Гобустан» в то время осуществил очень важные дела».
(30 октября 1997г.)

К этим словам добавить нечего. Могу лишь сказать, что вопрос не ограничивался доморощенными стукачами. Усилиями наших рьяных доносчиков вопрос раздулся и был доведен до Москвы, в ЦК КПСС, и «Гобустан» подвергся критике в выступлении секретаря ЦК Капитонова за «националистические тенденции». Добавлю, что «Гобустан» издавался в известном смысле «нелегально», то есть не был включен в официальный реестр, утвержденный ЦК КПСС, и мы выпускали альманах по инициативе тогдашнего секретаря ЦК КП Азербайджана Джафара Джафарова по линии книгоиздания. При таком шатком положении закрыть «Гобустан» или, по крайней мере, уволить главного редактора не составляло особого труда. Но Гейдар Алиев не пошел на это. Как руководитель республиканской партийной организации, вынужденный реагировать на сигналы, исходящие из самых высших инстанций, он легонько покритиковал «Гобустан», но как патриот Азербайджана, не дал альманаху кануть в небытие.
У руководителя, в советское время уберегшего издание от закрытия, было полное моральное право сказать в период Независимости: «Гобустан выжил». Привлекая внимание к опубликованной в «Правде» статье, он и меня оградил от местных доносчиков и от инвектив партфункционеров в Москве.
После упомянутого пленума «Гобустан» не только не закрыли, но и выделили дополнительные штатные единицы и две рабочие комнаты в Театральном Обществе, придали ему статус издания Минкультуры, дали указания типографиям об обеспечении своевременного выпуска альманаха.
Это был конкретный пример, ясно свидетельствующий, что Гейдар Алиев еще в приснопамятные советские времена умел все вопросы оценивать с позиций национальных интересов, а в период Независимости имел возможность неоднократно и открыто говорить об этом.
2 июня 1996 года он сказал:
«В те времена журнал «Гобустан» играл очень большую роль в нашей жизни. В нашем процессе национального возрождения, пробуждения национального самосознания роль «Гобустана» была очень велика. В те времена, быть может, иные этого и не осознавали. Вероятно, и поныне некоторые не могут в достаточной мере это осознать. Но я все это постоянно прослеживал и создавал необходимые условия для проведения в жизнь каждого такого начинания».
Естественно, в советский период Гейдар Алиев ограждал не только меня, но и других наших писателей, подвергавшихся доносительским поклепам и всевозможным обвинениям. Участвовавший от начала до конца на юбилейном чествовании выдающегося писателя, драматурга, сценариста Рустама Ибрагимбекова во дворце «Гюлистан» в 1999 году, Гейдар Алиев в поздравительном выступлении вернулся к делам минувших дней:
«Как-то, в 1989 году, в Москве, в интервью одному журналисту мы заговорили о временах моего руководства Азербайджаном. Он задал мне вопрос: были ли тогда у вас, в Азербайджане, диссиденты или нет? Я сказал, что не было. Он спросил, почему? Я говорю: мы не искали диссидентов. Естественно, если бы искали, можно было бы выудить много диссидентов.
…Самым большим диссидентом был Бахтияр Вагабзаде. Даже, помнится, когда я работал в министерстве госбезопасности, был поставлен вопрос о его аресте. Или же Халил Рза, он был одним из крупнейших диссидентов. Потому что его произведения, как и произведения Бахтияра Вагабзаде, возвещали правду. Но эта правда шла вразрез с тогдашними коммунистическими идеалами, и потому они являлись диссидентами. Но мы и Халила Рзу защитили, уберегли.
Максуд Ибрагимбеков, Рустам Ибрагимбеков являлись настоящими диссидентами. Но мы не дали им стать диссидентами. Может быть, сейчас они сожалеют, мол, если бы тогда Алиев позволил, и мы бы стали диссидентами, то сейчас, может, нас зауважали бы еще больше.
Или взять Анара. Он тоже был диссидентом. Например, создание журнала «Гобустан»; публикуемые на его страницах материалы, несомненно, носили диссидентский характер. У меня на памяти, в 1970 году, когда отмечалось 100-летие Ленина, мы в Азербайджане готовились и к 100-летию Наримана Нариманова… Приехал из Москвы представитель и говорит: « Как может быть такое, в журнале «Гобустан» пишут, что Нариманов – личность побольше самого Ленина». Я говорю: «Товарищ, не может быть такого, наверное, вас ошибочно информировали, принесите, погляжу». Принесли (журнал – ред.), поглядел. В журнале «Гобустан» прошла статья писателя Исы Гусейнова о Наримане Нариманове. И там написано, что да, Нариманов не Ленин, а человек повыше и Ленина. Я сказал: «Знаете что, это пишет писатель, человек вольный. Это не значит, что и мы придерживаемся такого же мнения». Я кое-как уладил этот вопрос. Но после сказал нашим: «Ладно, вы уж не перегибайте палку…» Я напоминаю только один лишь факт. Но в том журнале подобных публикаций проходило много. Я тогда постоянно читал, прослеживал данный журнал, видел, что публикации хорошие… Пропагандировали тогда нашу национальную культуру, национальное прошлое, наш национальный дух. В отличие от наших официальных журналов… этот журнал пробуждал в людях национальный дух, внушал уважение и почитание к собственной истории, собственному прошлому, к своей культуре. Ибо в ту эпоху считалось так, что до Октябрьской революции не было ничего, все появилось после. Вот в те годы такое пробуждение присутствовало во многих произведениях наших писателей. В том числе и в журнале «Гобустан». Эти молодые люди таким образом в Азербайджане высказывали правду… и призывали людей к правде. На этом поприще много заслуг и у Рустама Ибрагимбекова».
Гейдар Алиев поддерживал меня не только в вопросах, связанных с «Гобустаном», но и в другие моменты. Неоднократно высоко отзывался о фильме «Деде Горгуд», одобрял мои литературные работы, спектакли и фильмы о Джалиле Мамедкулизаде и Узеире Гаджибекове.
Исключительна его роль и в трудной судьбе пьесы «Лето в городе». Уже был назначен день премьеры спектакля, поставленного нашим выдающимся режиссером, ныне покойным Тофиком Кязимовым. А Главлит (цензура) не давал разрешения. Гейдара Алиева в те дни в Баку не было, и завотделом культуры ЦК Азад Шарифов, пойдя на определенный риск, добился проведения премьеры без официальной санкции Главлита. После премьеры в газете вышли положительные рецензии Мирзы Ибрагимова и Гюльрух Алибейли.
В связи с этим, хочу привести отрывок из объемной речи Гейдара Алиевича на нашем Х писательском съезде:
«Но теперь можно раскрыть дела минувшие. Сколько приходили жаловаться, да и из вашей собственной среды тоже. Один приходил и говорил – имярек пантюркист, другой говорил – имярек паниранист, третий утверждал – имярек турецкий агент, а четвертый – что он антисоветчик… Говорили, что у такого-то и дед был против советской власти, и сам он идет против этой власти. Сколько приходили, говорили, и сколько пытались преградить путь хорошим произведениям. Пытались закрыть дорогу книгам, критикующим негативные явления в нашей тогдашней жизни. Но вы также знаете, что я со дня избрания руководителем Азербайджана в 1969 году постоянно критиковал существующие в жизни Азербайджана уродства, негативные стороны, и вел борьбу с ними. Поэтому, когда, придя ко мне, говорили, что «Анар написал пьесу «Лето в городе» и в ней выступает против нашего строя и прочее…», я сказал, ладно, пойду, посмотрю. Отправился, посмотрел и очень похвалил, и премией удостоил…»
Об этих перипетиях писали и Азад Шарифов, и Эльмира Ахундова, не хочу повторять их, добавлю только, что в тот вечер, после спектакля, Гейдар Алиев впервые в истории театра поднялся на сцену, повидался с авторами, артистами, сказал очень добрые слова, дал поручение первому секретарю Бакинского горкома партии Али Керимову обеспечить решение квартирных проблем актеров – исполнителей главных ролей; сказал, что эта пьеса непременно должна быть поставлена и на сцене Русского театра, показана преподавателям и студентам всех вузов и обсуждена с ними, и надо бы снять совместно с «Мосфильмом» двухсерийный фильм.
Могу ли я забыть все это?

* * *
1 апреля 1981 года я потерял отца. Двадцать дней спустя ушел из жизни первый секретарь Союза писателей Имран Касумов. До него этот пост занимал Мирза Ибрагимов. Не знаю, по какой причине его отстранили от должности; некоторое время он оставался в тени. Но вскоре он был избран председателем Советского Комитета солидарности стран Азии и Африки, и ему были возвращены все временно отмененные льготы, ранги, номенклатурный статус. Вместе с тем, у многих не укладывалась в голове мысль о возвращении его к руководству писательским союзом.
Предстоял VII съезд Азербайджанских писателей, на котором должен был решиться вопрос и о руководителе Союза. Дата съезда то и дело откладывалась. Дело затянулось настолько, что дальше было некуда. Наш съезд должен был проводиться до Всесоюзного съезда, и на нем предстояло избрать делегатов на писательский форум страны. Чем дальше откладывался съезд, тем больше росли разговоры и пересуды.
Примечание:
Дальнейший текст, начиная с предыдущего абзаца, был написан в 1983 году, но до сих пор я его нигде не публиковал. Теперь впервые вынося этот текст на всеобщее обозрение, я не меняю в нем ни единого слова, ибо это свидетельство о событиях тогдашней ситуации, написанное по горячим следам. Определенные пассажи в этом тексте, связанные с Акрамом Айлисли, приведут, вероятно, читателя в недоумение. Дело в том, что немного погодя после моего избрания руководителем СП в 1987 году (одним из выдвинувших мою кандидатуру был и Акрам Айлисли) в наших отношениях с Акрамом возник холодок. Еще позднее мне пришлось отвечать на несправедливые претензии, впервые предъявленные мне именно с его стороны. Упрекам, высказанным мягко, следовал мягкий ответ, а жестким инвективам – столь же жесткая отповедь. Я бы простил Акраму несправедливые слова в свой адрес, но никогда не могу простить измышлений против моего отца, давшего ему рекомендацию для принятия в члены СП и всегда в меру своих возможностей опекавшего его.
Посвящаю вас в эти обстоятельства для того, чтобы вы не удивлялись тем моим давним теплым и добрым словам о нем в тексте, который прочтете. Конечно, я бы мог произвести сокращения, что-то вычеркнуть, что-то подредактировать в рукописи, никогда не публиковавшейся и хранившейся в моем архиве. Но пойти на это значило бы изменить истине, и такую фальсификаторскую «операцию» я считаю ниже своего достоинства. Как мне тогда виделось, как думалось, каким представлялось, таким и запечатлел и таким предлагаю вашему вниманию. К тому же ведь тогдашний Акрам – не теперешний.
Здесь завершаю примечание и привожу ниже текст 83 года.
В ряду кандидатур на должность руководителя СП, по слухам, было и мое имя. Так как, согласно ходившим за последние пятнадцать лет слухам меня «назначали» на различные должности, и я знал, что все это пустые россказни, я не придавал серьезного значения этим разговорам. К тому же я никогда не жаждал и не жажду занять никакую высокую должность и, наверное, никогда не возжажду. Благодарен судьбе, что мне выпала на долю прекраснейшая, чистейшая и гордая профессия – профессия писателя. В нашем обществе, по-моему, нет выше статуса писателя, поэта. Сама эта профессия означает, предполагает в себе достоинство и свободу.
И сохранить или утратить это достоинство и свободу, сберечь или потерять, – зависит от самого человека.
Люблю свою работу в «Гобустане», я сотворил это издание, от названия до всего его облика, и стремлюсь в меру сил и возможностей сохранить его неизменным. А неожиданное назначение на должность заместителя председателя Театрального Общества воспринял как чью-то неуместную и бессмысленную шутку. Я слышал, что людей увольняют с работы без их ведома, но о назначении без ведома назначаемого узнал за два часа…
На сей раз разговоры в связи с Союзом писателей стали приобретать более или менее серьезный характер.
Как бы то ни было, появление в литературных кругах ставило меня в весьма нелегкое положение. Люди, глядя на меня, многозначительно улыбались, конфиденциально пожимали мне руку, говорили: «вот и хорошо», «вот и славно», «поздравляю» и тому подобное. А прикидываться не ведающим, не понимающим, о чем речь, спрашивать «в чем дело, с чем поздравляете?» или принимать поздравления («спасибо, большое спасибо») – в той же степени ставило человека в глупое, абсурдное положение. Похоже, даже близкие мои друзья уверились в этом и строили планы в связи с моей грядущей деятельностью. И несколько представителей из высших официальных кругов заверяли меня, что вопрос «почти» решен…
Совсем незадолго до съезда меня вызвали в ЦК на обстоятельную беседу. На сей раз – почти два часа – мы вели разговор с секретарем по идеологической работе Гасаном Гасановым и завотделом культуры Вафой Гулузаде. Во второй раз мы побеседовали наедине с Гасаном Гасановым около четырех часов, до полуночи. Я понимал, и Гасан-муаллим сам не утаивал, что все эти беседы, пусть и вкратце, доводятся до сведения Гейдара Алиева.
Целью и сутью собеседований было выяснить мою литературную позицию, платформу, узнать мое мнение о нашей современной литературе, мое отношение к ее отдельным представителям, людям как близким мне, так и далеким. Я говорил откровенно, не утаивая, не обходя и сложных вопросов и отношений, и могу гордиться двумя выводами, к которым пришел Гасан Гасанов в итоге этих бесед. Об этих выводах Гасан-муаллим высказался так: «Мы в эти дни переговорили со многими писателями, и ты единственный человек, который ни о ком не отозвался плохо – это первое; явно или косвенно не предлагаешь свою кандидатуру – это второе…»
Конечно, мне было приятно услышать такие слова. Это отнюдь не значит, что я с мягкотелым вселюбием не отличаю хорошее от плохого, благородное от подлого, честное от бесчестного. Я просто нутром не приемлю честить человека заглазно, прохаживаться по его адресу в кулуарах, о которых тому не дано знать. Потому за всю жизнь на съездах при тайном голосовании я до сих пор никого не вычеркивал, даже тех, кто с удовольствием, с жаром-пылом вычеркивал меня…
– Ладно, кто, по твоему мнению, мог бы стать председателем Союза? – спрашивает Г.Гасанов.
– По-моему, в нынешней ситуации самый подходящий человек – Мирза Ибрагимов.
Гасан-муаллим выслушивает это мнение, никак не комментирует, но дает понять, что есть и моя кандидатура, хотят видеть на этом посту и меня.
Я думаю, ну уж если хотите, тогда в чем же вопрос?
– А кого чает Гейдар Алиев?
На этот вопрос Гасан-муаллим дает очень четкий и даже чуть забавный ответ:
– Если бы я знал это, не беседовал бы с тобой четыре часа кряду…

* * *
Эти заметки пишу в апреле 83 года, в Шувелянском Доме Творчества писателей. Два года тому назад, накануне съезда состоялось открытие этого Дома. На открытие приехали Г.А.Алиев, члены Бюро. После осмотра Дома Гейдар Алиевич встретился с писателями. Сперва выступил сам и сказал, что наша сегодняшняя встреча имеет еще одну цель, вы на съезде должны избрать новое руководство. Сегодня мы хотим в неофициальной обстановке откровенно побеседовать с вами и узнать ваше мнение на этот счет.
Сразу стало ясно, что слухи об окончательности моей кандидатуры были не чем иным, как пустыми разговорами. Мне стало ясно и другое: такой решительный в поведении, волевой человек, как Гейдар Алиев, в этом вопросе испытывает определенные колебания, и еще не пришел к окончательному результату, последнему решению. Я должен был выступать на съезде, а здесь говорить у меня не было намерения.
У Сулеймана Рустама бывают очень остроумные высказывания. Одна из таких реплик связана с Назымом Хикметом и Акпером Бабаевым.
Близкий друг, исследователь и переводчик Назыма, Акпер Бабаев, хорошо зная вкусы поэта, во время их совместного приезда в Азербайджан стремился знакомить Назыма здесь только с тем, что ему могло понравиться, – это касалось и стихов, и спектаклей, и людей, желавших пообщаться с поэтом и пригласить его в гости. И вот именно поэтому Сулейман Рустам метко отозвался, что «Акпер показывает Назыму отредактированный Азербайджан».
На шувелянской встрече эта острота Сулеймана Рустама вспомнилась мне в связи с Имраном. В период руководства Союзом Имран Касумов представлял писателей «верхам» под своей «редакцией». Будь жив Имран, подобная встреча была бы организована совершено иным образом. На этой встрече не то чтобы подняться на трибуну, а, может, и просто сидеть в зале не смогли бы те, кто хоть и носит в карманах членский билет, но давно не участвует в реальном литературном процессе. Кстати, и впоследствии эти люди не показывались в литературных окрестностях. Но в этот период междувластия и неразберихи вся плесень литературного быта выползла наружу, показалась вся ржа и муть тайной зависти, загнанной вглубь злобы. Конечно, в Шувелянах выступили и истинные люди литературы, порядочные писатели. Но общая атмосфера встречи была отравлена микробами фобии, мстительности, навешивания собак и перемывания косточек. Я испытывал стыд за людей, считавших себя писателями. После дифирамбов и славословий многие выступившие стремились кого-то очернить, ошельмовать, выбить из строя, выставить в плохом свете. Главной мишенью была деятельность журнала «Азербайджан» и, косвенно, покойный Имран Касумов, якобы созданная им в Союзе нездоровая атмосфера.
Один говорил, обращаясь к Гейдару Алиеву:
– Я в своей поэме создал Ваш образ, а журнал «Азербайджан» не хочет ее печатать.
Другая особа, цитируя строку Вагифа Джебраилзаде с условно отрицательным образом, провокационно намекала, что автор имел в виду конкретное, реальное лицо.
Третий извлек из кармана (уж, конечно, по чистой случайности!) положительный отзыв авторитетного писателя на свой опус, отвергнутый редакцией.
Было ясно, что все эти выступления заранее подготовлены, спровоцированы, и главная цель этих планов – предотвратить приход в новое руководство определенных сил. Хотя конкретной целью был не я и имя мое не произносилось, было совершено очевидно, что пуще всего опасаются прихода в руководство молодых (нас все еще числили в молодых).
Выступил и Акрам. Наверное, и его выступление сыграло определенную роль в формировании окончательного мнения у Гейдара Алиевича. Хотя Акрам говорил сумбурно и путано, одну свою мысль он выразил очень точно, сказав, что надо относиться с сомненьем к писателям, поэтам, поющим дифирамбы партии.
Чтобы понять истинный смысл этих слов и то, что они продиктованы писательской совестью, надо хорошо знать Акрама. Главной сутью его высказываний было то, что целый ряд писателей прикрывают свою бесталанность и несостоятельность ширмой лозунговости и панегиризма, занимаются литературным карьеризмом, используя имя партии. Повторяю, чтобы осознать искренность и бескомпромиссность этих слов, надо хорошо знать Акрама. Но можно понять и кандидата в члены Политбюро, выслушавшего такие слова. И разве эти слова не подтверждали «бдительные» предостережения ряда писателей: мол, «они все одного поля ягоды, Акрам, Эльчин, Анар… и все они – люди, далекие от партийных позиций» и т.д.
Если мои шансы придти в СП руководителем были в пропорции пять к ста, то после выступления Акрама они свелись к нулю. Впоследствии об этом мне сказали и люди, причастные к «кухне» дела. Но дело в том, что с выступлением Акрама к нулю свелись также и шансы другого кандидата. Этим кандидатом был сам Акрам. По правде говоря, в это время мне кандидатура Акрама не представлялась реальной.
Своей принципиальной, бескомпромиссной позицией за время деятельности в журнале «Азербайджан», оставаясь верным литературным ценностям и критериям и отметая всевозможную халтурную писанину, Акрам снискал себе много врагов. Но спустя два-три дня после шувелянской встречи Акрам сделал мне неожиданное признание. Из его слов следовало, что он выступил вот так порывисто-запальчиво, может, не без умысла, для того, чтобы его кандидатура была снята и, таким образом, не помешала мне. Как это ни удивительно, то же соображение в иных словах подтвердил и Эльчин, сказавший, что, если бы, предположим, Акрам в тот день заболел или не явился бы на шувелянскую встречу по какой-либо другой причине, то сейчас бы ему стопроцентно быть руководителем Союза.
Не знаю, насколько соответствует истине эта гипотеза, но, во всяком случае, после шувелянской встречи и мне, и всем стало ясно, что у Гейдара Алиева какое-то особое отношение к Акраму. То, что он простил Акраму, никому другому не сошло бы с рук.
Акрам с трибуны, обращаясь к Гейдару Алиеву, говорил:
– Поэт, который утверждает, что создал ваш образ, лжет. Он состряпал бессмысленный и пустой образ.
При Алиеве никто не разговаривал таким тоном. У сидевших в президиуме членов Бюро глаза на лоб полезли. Акрам вновь говорил о разных вещах, говорил сумбурно, бессвязно, концы фраз не увязывались с началом, и по мере говорения впечатление о нем все больше ухудшалось. Это его выступление вызывало горькую досаду и у меня, и у многих других, болевших за него душой. Но теперь, по прошествии двух лет, думая о неудачном бесплодном выступлении Акрама в Шувелянах, я испытываю не чувство сожаления, а чувство гордости.
Верно, неуместное было выступление, верно, оно пошло только во вред нашему общему литературному делу, но, что бы то ни было, оно явилось выступлением совестливого человека, выступлением честного интеллигента, и, как бы ни сумбурно звучали фразы, на Шувелянском меджлисе писателей это было единственное писательское слово …
* * *
Терпение у Гейдара Алиева иссякало. Чувствовалось, что он сдерживается с трудом. Он сказал в адрес Акрама несколько резких слов. В зале раздались аплодисменты. Я перехватил взгляд Алиева; он заметил, что я не рукоплещу и потому, обращаясь к Акраму, урезонил: «И ты, и симпатизирующие тебе, знайте, что мы не хотим нагнетать напряженность во взаимоотношениях писателей. Мы хотим, чтобы ты продолжал свою работу в журнале».
Акрам:
– Ну, уж теперь моя книга закрыта.
Гейдар Алиев уже не смог сдержаться:
– Что ты мелешь? Я говорю: оставайся, трудись в журнале, а ты говоришь: «моя книга закрыта!» Закрыта так закрыта! Иди, куда хочешь!
Пишущая братия снова захлопала.
Выступила Мирварид Дильбази, прочла стихи, посвященные Гейдару Алиеву, затем сказала:
– Вы, Гейдар Алиевич, предложили нам выдвинуть своего кандидата в руководители Союза, я думаю, кандидатура Мирзы Ибрагимова всем придется по душе.
Выступил и сам Мирза Ибрагимов. Спокойно, степенно, с четких партийных позиций.
Совещание завершилось. Всех призвали собраться на открытой площадке – сфотографироваться вместе с руководителем республики.
После съемки Гейдар Алиев стал прощаться с писателями.
Тут произошли два эпизода. Один из них был из самых отвратительных сцен сегодняшней встречи. Один из прозаиков среднего поколения, подойдя к Гейдару Алиеву, сказал: «Паду к ногам Вашим! Здорово вы посадили на место Акрама Айлисли!» Самое ужасное, что этот человек действительно хотел наклониться к стопам Алиева. Алиев брезгливо отпрянул: «Что это такое? Если будете себя так вести, я никогда больше не стану встречаться с вами!»
Потом произошел второй эпизод. Гейдар Алиев заметил стоявшего «на отшибе» Акрама, подозвал к себе. Я стоял поодаль и не слышал, о чем они говорили. Но увидел, что он, улыбаясь, протянул руку Акраму, затем они обнялись, поцеловались.
Ночью я позвонил Акраму, желая подбодрить его после сегодняшних потрясений.
– Юсиф тоже звонил, – сказал он.
От этого почему-то в сердце возникло теплое чувство.
Немного погодя мне позвонил Эльчин:
– Видишь, что натворил Акрам… Все испортил. – Потом добавил: – Но, во всяком случае, есть одно: Акрам – человек честный…
Мне было приятно слышать эти слова.
Я пишу о вещах, словах, отношениях, могущих показаться мелкими, потому что если в наши времена ощущается дефицит на честные, совестливые поступки, то редким качеством является и умение воздать должную оценку, правильно и верно понять такие совестливые поступки. И этого качества Гейдару Алиеву не занимать.
Ведь и каждое честное действие нуждается в понимании и поддержке. И, конечно, эта поддержка и солидарность должны проявляться не только в конфиденциальных телефонных разговорах, а громогласно, в публичных аудиториях, носить активный характер.
Я полагаю, что Акрам, неся тяжелое бремя, которое он взвалил на себя, слыша тысячу вздорных слов от графоманов, чувствовал и нашу громогласную активную публичную солидарность, ощущал дружеское плечо, дыхание товарища.

* * *
Съезд открылся 12 июня 1981 года. Уровень съезда, несомненно, был повыше шувелянского форума, но и здесь выступления многих писателей, в том числе и именитых, состояли лишь из личных жалоб, безадресных колкостей. Многие считали, что получили меньше, чем заслужили, все чего-то чаяли, чего-то хотели. Доклад о поэзии делал Шамиль Салманов. По ходу доклада он где-то мимоходом упомянул о несправедливых нападках на Расула Рзу.
Гейдар Алиев прервал его:
– О какой несправедливости к Расулу Рзе вы говорите? Расул Рза был Народным поэтом, он был удостоен звания Героя Социалистического Труда.
Я обратил внимание, что в алиевской реплике сквозило некоторое раздражение.
Выступил Акрам.
Перед этим мы с ним подолгу говорили, просили, чтоб он взвешивал каждое слово, и то и дело не вел речь об Аллахе, озарении и прочем.
Выступление Акрама было взвешенным.
Выступил и я. Сказал о значимости речи Гейдара Алиева на съезде, глубоком воздействии ее на писателей. Перешел к вопросу об идеальном герое, положительном образе.
– Литература не может создавать только одних идеальных героев. Главные герои лучших образцов советской литературы, включая «Клима Самгина» и «Тихий Дон», отнюдь не идеальные личности, однако, несмотря на это, идеалы авторов ясны, позиция очевидна. Главный герой «Калины красной» Шукшина – вор, герой романа Распутина – дезертир, в «Белых флагах» Думбадзе события происходят в тюрьме, – говорил я.
Отметил и то, что ошибаются те, кто считает борьбу против негативных явлений в литературе «модой» только лишь последних лет, потому что, к примеру, мой цикл рассказов «Молла Насреддин-66», как явствует и из названия, написан в 1966 году. Борьба с негативными явлениями после августовского пленума ЦК КП Азербайджана была авторитетно поддержана партией.
Я говорил и о талантливой молодежи, пришедшей в нашу литературу, отметив, что в нашем отношении к молодым, наряду с заботой и требовательностью, мы не должны забывать еще об одном понятии, и это понятие – «доверие». Доверие к молодым означает также и чуткий подход к их ошибкам, срывам. Ведь у молодости есть еще одно право – право на ошибку. И что это за молодой человек, который с рождения точно знает все и вся, не допускает ни единой промашки…
Литература – это борьба, и я хочу завершить свое выступление словами поэта, участвовавшего на шести съездах наших писателей, которому не суждено было участвовать на седьмом съезде:

Борьбе быть ныне, быть и завтра,
И я в ее рядах передовых.

Раздались бурные аплодисменты, рукоплескали долго. Сидевший в зале Араз Дадашзаде позднее мне говорил (я сидел в президиуме, позади, и не мог этого видеть): когда председательствовавший Балаш Азероглу хотел жестом остановить овацию, Гейдар Алиев удержал его со словами: «Не вмешивайтесь, пусть аплодируют!»
Еще Араз сказал, что «твое выступление обернулось не на пользу тебе. Во-первых, ты выступил против тезиса о положительном герое, во-вторых, по твоим словам получалось так, что борьбу против негативных явлений начали мы, писатели».
Короче, после того, как стихли аплодисменты, я услышал голос Гейдара Алиева:
– Товарищ Анар, у меня есть некоторые замечания по вашему выступлению.
Примечание. Мой диалог с Гейдаром Алиевым на съезде я подробно изложил в записках 1983 года. Но на днях я раздобыл стенограмму съезда. Для полной точности я привожу тот эпизод не по своему тексту, а переписываю из стенограммы, как есть.
Гейдар Алиев: Хочу уточнить один момент в выступлении Анара. Я и в своем выступлении сказал, что надо оказывать молодым особую заботу и очень терпеливо относиться к их ошибкам, отдельным недостаткам. Я это говорил и раньше, говорю и сейчас, но пусть не получается так, – в твоих словах был такой момент, – что молодой непременно должен ошибаться.
Анар: Нет, я таких слов не говорил, Гейдар Алиевич.
Гейдар Алиев. Нет, ты выразился так. Ты сказал, что если не ошибается, то это зрелый. Так ведь вышло из твоих слов, помнишь?
Анар. Я лишь подтвердил сказанное вами вчера. У молодых должна быть возможность ошибаться.
Гейдар Алиев. Должна быть. Но совершать ошибку не обязательно.
Анар. Разумеется.
Гейдар Алиев. Но ты выразился так, что раз не ошибся – значит, не молодой, а зрелый. Ошибаться – вовсе не обязательно долженствующая вещь…
Анар. Вне сомнения.
Гейдар Алиев. Ошибка может иметь место. Но молодой, юный человек, который с первоначала понимает мир с правильных позиций, он либо не совершает ошибок, либо же совершает их мало. Ошибка, несомненно, диалектическая закономерность нашего бытия. Это очевидно, этого никто не отрицает. Но чем больше мы будем стремиться к тому, чтобы наши молодые развивали свои… таланты в верном направлении, тем раньше они преуспеют. Не так ли?
Анар. Верно. Я вновь хочу повторить то, чтобы при совершении ошибки мы не били за ошибку по голове. Ваши слова.
Гейдар Алиев. Да, сказанные мною слова: не бить за ошибку по голове, ни в коем случае. Но исправлять ошибку.
Анар. Правильно.
Гейдар Алиев. Что касается второго аспекта твоих суждений, то ты верно говоришь. Цель не в том, чтобы любая сфера жизни представлялась положительным героем. Вас спрашивают, эта критика – мода времени, или же… Не будь критики, если мы не будем критиковать имеющиеся в нашей жизни недостатки, чуждые явления, ошибки, то не сможем идти вперед. Значит, мы и посредством литературы должны критиковать ущербные стороны нашей жизни. Совпадает ли наше мнение?
Анар. Полностью…

* * *

Возвращаюсь к тексту 1983 года.
Впоследствии я понял, что своими суждениями о критических произведениях, о сложных человеческих образах, о терпимо-чутком отношении к ошибкам молодых я еще раз, оказывается, подтверждал информацию моих противников обо мне, доведенную до Гейдара Алиева.

* * *
Съезд завершил свою работу, но все еще не было полной ясности. Шли разговоры, что Мирза Ибрагимов уже утвержден в качестве председателя, но структура Союза изменится. Если раньше Имран Касумов был первым секретарем, то отныне Мирза Ибрагимов станет председателем и будет учреждена новая должность – первого секретаря.
Прения закончились, зачитали списки для голосования. В состав правления и избранных делегатов на съезд в Москве впервые включили и меня. Пока готовили бюллетени, Гейдар Алиевич здесь же, в комнате клуба имени Дзержинского, принимал и беседовал наедине с отдельными писателями. Остальные писатели в фойе, в буфете, подкреплялись. И в этот момент к буфету примчался встревоженный Вафа Гулузаде и – ко мне.
– Где ты пропал, не доищемся! Гейдар Алиевич хочет побеседовать с тобой.
Под любопытными взорами писателей я с Вафой Гулузаде направился в комнату Алиева. Вафа остался в коридоре, я вошел.
Гейдар Алиевич справился о здоровье моей матери, поинтересовался моими творческими делами, затем сказал:
– В эти дни я побеседовал со многими писателями. В том числе и о вас… Их отношение к вам различно, но даже и недоброжелатели вашего отца признают, что вы писатель серьезный, обладаете широкой эрудицией, знаете в совершенстве оба языка. Но многие утверждают, что вы изображаете только теневые стороны жизни. В ваших произведениях мало светлых картин.
Я ответил, что мои произведения обосновываются борьбой против антиподов, которую ведет Азербайджанская партийная организация, и спросил: «Вы смотрели мою пьесу «Лето в городе»?
– Да, мы защищали и защищаем эту пьесу. Но хотели бы, чтобы и главный герой этой же пьесы был поактивнее, побоевитее. Я хотел встретиться и поговорить об этом тогда же, но знаете, я очень занят, времени в обрез. Конечно, это не значит, что мы не сможем встречаться в будущем. Но, во всяком случае, как партийный работник, как отец, советую вам создать крупномасштабное произведение, отображающее нашу сегодняшнюю жизнь. Пусть там будет и борьба с негативными явлениями, но, в то же время, ясно и активно утверждаются наши моральные принципы, наши идеи. Героями вашими могут быть и партийные работники, и интеллигенты. Правда, у нас немало и ворья, хапуг, в том числе и среди партработников. Мы выгоняем их с работы, исключаем из партии, даже арестовываем и сажаем, но ведь нельзя же сказать, что все секретари райкомов жулики и взяточники. Ведь есть же среди них и чистые люди, не так ли?
– Несомненно, есть.
– Мы должны активно воспитывать молодежь. Ведь в сталинские времена все границы были закрыты, никто ничего не видел. Теперь дороги открыты, люди выезжают-приезжают. Видят витрины магазинов за рубежом, и наша задача осложняется. Мы должны суметь убедить, что наши идейные принципы выше, что мы строим более совершенное общество. И эти идеи можно еще лучше внушать людям посредством произведений искусства. В этом отношении велика сила воздействия литературы. Поэтому мы многого ждем от писателей вашего поколения и лично от вас. Создавайте такие произведения, тогда и мы сможем поднимать вас.
– Постараемся, Гейдар Алиевич, – сказал я.
– Теперь о руководстве Союза писателей. Мы все думаем, кого бы нам назначить. Каково ваше мнение на этот счет?
– Мне кажется, при настоящем положении и на данном этапе человек, который сможет устроить всех, – Мирза Ибрагимов.
– Почему вы так считаете?
– У него огромный жизненный опыт. И большой опыт руководства Союзом; хорошо знает людей, знает, как обращаться с ними.
– Каково ваше отношение к Эльчину?
– Эльчин – мой друг.
– Многие из людей, с которыми я беседовал, не придерживаются хорошего мнения о нем.
– Это естественно: если кто-то занимает определенную должность и стоит на принципиальной позиции, у него число врагов больше. Вот, посмотрите, сейчас все рукоплещут Мирзе Ибрагимову, все желают его прихода к руководству, но по прошествии некоторого времени работы в Союзе появятся и недовольные им. Убежден, что сейчас при голосовании Эльчина повычеркивают побольше, чем других секретарей, именно потому, что у него есть конкретная позиция. И на Съезде вы сами слушали, лучший доклад принадлежал ему.
– Да, его доклад был хорошим. Но другие доклады были очень слабыми.
Я хорошо знал, что вычеркнувших и Эльчина, и Акрама окажется много (так и случилось), потому, предвидя этот результат, постарался заранее объяснить причины.
– И Акрама по той же причине повычеркивают, потому что и у него есть принципиальная линия поведения в журнале. Дела, которые вы осуществляете в масштабах республики, он осуществляет в масштабах журнала – то есть ведет борьбу против халтуры, кумовства, нечистоплотности. Если редактор журнала станет работать по принципу услуга за услугу, «ты – мне, я – тебе», то лично для себя он может получить много благ – может безоговорочно и без разбору печатать работников кино, театра, издательств, радио, телевидения, газет и других учреждений печати; и все эти сферы будут перед ним открыты. Акрам не идет на это, напротив, бескомпромиссным отношением к «выгодным» авторам повсюду перекрывает пути самому себе. А это, по-моему, истинно бескорыстное служение литературе.
– Вы дружите с ним?
– Да, мы близкие товарищи.
– Как вы смотрите на его выступление в Шувелянах?
– Я считаю его выступление неудачным, и ему самому говорил об этом.
– А он прислушивается к вашим словам?
– По-моему, да.
– А если так, то почему он сегодня опять выступил таким образом?
– Во всяком случае, сегодня он выступил лучше, чем в Шувелянах.
– Верно, он говорил лучше, чем в Шувелянах. Но опять же все перевернул вверх дном. Сказал, что в литературе нет никаких законов, нет даже и закона Низами. Что же, литература – это анархия? Я душу кладу, чтобы возвысить Низами, а Акрам говорит, что «нет закона Низами».
– Он не так выразился, хотел сказать, что нельзя никого превращать в идола, в догму, даже величайшего гения.
– Это, конечно, правильно.
– Подчас Акрам не может достаточно точно выразить свои верные суждения.
На несколько мгновений воцарилось молчание.
– Может быть, у вас есть какая-нибудь просьба, пожелание ко мне?
Уже давно я в душе загадал – как только выпадет возможность увидеться – сказать ему об этом.
– Есть просьба, касающаяся моей матери.
Боже, как трудно было произнести эти слова…
– Моя мать безнадежно больна. Прошу, чтобы она была похоронена рядом с моим отцом.
Я эти слова говорил, когда мама была еще жива. И тогда, и теперь я никак не мог и не могу смириться с тем, что смерть разлучит их.
Гейдар Алиев сказал:
– Об этом говорить еще рано.

* * *
После меня из писателей он принял одного только Исмаила Шихлы. Прошло еще полчаса, и всех пригласили в зал заседаний.
Проводивший это заключительное заседание Гасан Гасанов сообщил, что ЦК рекомендует на должность председателя Союза Мирзу Ибрагимова.
Гром аплодисментов. Рекомендовалось также поменять структуру руководства Союза. Помимо председателя и пяти секретарей, вводился новый штат – должность первого секретаря.
Воцарилась тишина. Муха пролетит – услышишь. Ожидание достигло предельного накала. Гасан Гасанов объявил:
– Центральный Комитет рекомендует на пост первого секретаря писателя Исмаила Шихлы.
Я увидел, как на многих лицах разгладились напряжено-нервные морщинки – умиротворение, облегчение, удовлетворенность. Как же приятно лицезреть радость окружающих.
Наверное, этим радующимся людям и на ум не приходило, что наибольшее облегчение и удовлетворение испытываю я. Потому что я бы не хотел работать даже под началом Мирзы-муаллима, к которому питал глубокое уважение.
Неожиданным обстоятельством явилось то, что меня как редактора «Гобустана» включили в президиум СП. До сих пор меня не включали не то что в президиум, но даже в состав правления, насчитывавшего свыше сорока членов, – это притом, что уже вышли десятки моих книг в Баку, Москве, за рубежом, я являлся автором сценических и кинопроизведений, был удостоен Государственной премии и звания Заслуженного деятеля искусств; не говоря уже об избрании делегатом на Всесоюзный съезд. Тогда мой отец был жив, и предлогом было то, что из одной семьи можно, дескать, делегировать только одного человека. И мать моя зачастую по этой нелепой логике лишалась заслуженного права.
После заседания, когда Гасан Гасанов поздравлял меня, я заметил:
– «Гобустан» не является органом Союза писателей, потому не ясно, по какой причине я был избран членом Президиума.
Гасан-муаллим удивился.
Нам было предложено направиться на официальный банкет в отеле «Москва», и в вестибюле гостиницы Г. Гасанов снова с улыбкой обратился ко мне:
– Чего ты там взорвался?
– Могу еще раз повторить, что «Гобустан» – не орган Союза писателей.
– Выходит, мы ошиблись, включив тебя в Президиум, выходит, ошиблись? – спросил Гасанов с нажимом.
С той же настойчивостью я повторил, что «Гобустан» – не орган Союза писателей.
* * *
Прошло три дня. В киностудии меня позвали к телефону. Говорил Г. Гасанов:
– Приезжай ко мне.
Я отправился.
– Вчера было заседание Бюро, – сказал он. – Нигяр Рафибейли присудили звание Народного поэта. – Затем добавил: – Она давно должна была получить это звание. Одновременно с Мирварид Дильбази, но тогда мы не смогли дать, потому что представили Расула Рзу на звание Героя Социалистического Труда. Передай Нигяр-ханум поздравления Гейдара Алиевича и мои.
– Большое вам спасибо, – ответил я. – Прошу передать Гейдару Алиевичу мою глубочайшую признательность.
Затем Гасан-муаллим завел разговор о съезде.
– Ты хорошо выступил на съезде. Правда, это выступление было больше выражением твоих взглядов на литературу, нежели объективным анализом состояния литературы. Но должен сказать тебе, что Гейдар Алиевич очень высоко ценит тебя, очень высоко. Откровенно говоря, Гейдар Алиевич и я хотели, чтобы руководителем Союза стал ты, но аксакалы в один голос пошли против тебя, что касается вопроса о первом секретаре, это мы уже решили с учетом мнения Мирзы.
Я в душе благословил память отца Мирзы-муаллима.
– Для меня все это стало самым подходящим, самым лучшим вариантом, – отозвался я.
– Тогда почему на съезде ты так взъелся на меня?
– Я сказал только то, что «Гобустан» не является органом Союза писателей и могу это вновь повторить.
– Почему ты не понимаешь, что «Гобустан» – лишь предлог, тем самым мы хотели ввести тебя в Президиум и закрепить там твое место. Мы, видимо, не провели необходимую подготовительную работу в связи с тобой, не «сварили» это дело как следует. Но ведь ты еще молод, я уверен, что мы еще вернемся к этому вопросу.
Я отмалчивался, но в душе посмеивался. Вот ведь как были сильны наши писатели-аксакалы, что партия не смогла подчинить их своей воле.
Но как бы то ни было, я в эти минуты испытывал только одно чувство – чувство признательности Гейдару Алиевичу. За такую чуткость и человечный жест в отношении моей матери, доживавшей последние дни. Я этого не могу забыть никогда.
Как и многое другое…

* * *
Ладно, теперь как же мне сообщить эту новость – весть о присуждении звания Народного поэта – лежавшей в больнице моей матери, чтобы не вызвать у нее тревожных подозрений – с чего это вдруг вспомнили о ней?
Незадолго до съезда это же звание дали Балашу Азероглу. Я связал эти два факта и сказал матери, мол, в связи со съездом ряду писателей дали почетные звания, в том числе Балашу и тебе…
Я поздравил ее и с избранием Мирзы Ибрагимова председателем СП.
– Гезюн айдын , – сказал я. – Твой брат (Мирза-муаллим всегда обращался к матери моей со словами «Нигяр-баджи» ) вновь стал руководителем вашего Союза.
Мама достала из-под подушки три рубля и передала мне:
– Раздай это нищим, – я зареклась, что раздам милостыню, если тебя не изберут.
Этими фразами завершается текст, написанный мной в 1983 году. Дальнейшие события подробно освещены в моем романе «Без вас». Здесь нет нужды повторно излагать их.
Событие, не сбывшееся в 1981 году и внушавшее опасения моей матери, произошло в 1987 году: 18 июня меня избрали руководителем Союза писателей Азербайджана.
К тому времени Мирза-муаллим, около пяти лет проработавший председателем Союза, добровольно подал в отставку. Мирза Ибрагимов и до этого несколько раз руководил Союзом, а затем по разным причинам отстранялся от этой деятельности.
Когда он покинул свой пост в последний раз, я написал о нем обширную статью «Меридианы творчества» в «Литературной газете», и это, как признавался сам писатель, стало для него тогда большой моральной поддержкой. Я всегда питал уважение к Мирзе-муаллиму; мое почтение к его личности еще больше возросло, когда недавно в книге нашего известного историка Джамиля Гасанли я ознакомился с документами 50-60-х годов об обвинении со стороны Москвы руководителей Азербайджана в национализме; когда узнал о хрущевской хуле в отношении Мирзы Ибрагимова как «махрового националиста» и даже «нациста»; когда убедился, с каким великим мужеством, стойкостью, достоинством выдержал Мирза-муаллим все эти угрожающие нападки, дискриминацию, оскорбления.
После Мирзы-муаллима около года в качестве руководителя СП проработал первый секретарь Исмаил Шихлы. Я питаю большое уважение также и к Исмаил-муаллиму. Как к выдающемуся писателю, автору «Куры неукротимой», как к честному, чистому мастеру, благородному, цельному человеку… Никогда не забываю о том, что он, будучи редактором журнала «Азербайджан», опубликовал мое эссе «Большое бремя – понимать» и пьесу «Лето в городе», решительно противостоя натискам цензуры. Эссе «Большое бремя – понимать», посвященное Мирзе Джалилу, ранее было опубликовано в Москве, в журнале «Новый мир», редактировавшемся А.Твардовским, но и этот аргумент не удовлетворял азербайджанских цензоров, твердивших, что в том же «Новом мире» опубликован и ряд других произведений, подвергнутых критике со стороны партии. Многострадальное «Лето в городе» также, до театральной цензуры, при публикации в журнале напоролось на запрет со стороны цензуры печати. Эти препятствия были преодолены благодаря принципиальности и авторитету Исмаила Шихлы – редактора.
Исмаил-муаллим с симпатией отнесся и к спектаклю по пьесе, участвовал и выступал на нескольких диспутах в связи с этим. Игравший в спектакле роль честного педагога Гияса Гасанага Турабов говорил, что, исполняя эту роль, он вживую представлял перед глазами облик Исмаила Шихлы.
В период, когда Исмаил-муаллим, страдавший диабетом, руководил Союзом писателей, обострившийся недуг причинял еще большие страдания, и он по собственному желанию подал в отставку.
Я всегда ощущаю гордость оттого, что стал первым руководителем СП, избранным не по указанию и рекомендации партии, а по желанию и воле самих писателей. Это не связано ни с моей личной доблестью, ни со внезапно пробудившейся смелостью писателей. Это было велением времени. Хочу быть правильно понятым. Велением времени явилось не именно мое избрание, а вообще проведение выборов без вмешательства извне, по волеизъявлению самих писателей. Политика «перестройки», позднее скатившаяся к краху, только начиналась, и партийные органы, партийное руководство уже не могли вмешиваться в работу творческих организаций. До нас и художники по своему желанию избрали Фархада Халилова председателем. На пленуме правления СП 18 июня 1987 года, проводившемся с участием секретаря ЦК по идеологии Рамиза Мехтиева и завотделом культуры Вафы Гулузаде, партийные работники и слова не вымолвили, не давали ни открытых, ни закулисных инструкций писателям. Акрам Айлисли, Иси Меликзаде, Тофик Байрам, Иса Исмаилзаде выдвинули мою кандидатуру; Исмаил Шихлы поддержал их, и я единогласно был избран первым секретарем Союза писателей.
Обычно, когда кто-то кого-то заменяет на служебном посту, независимо от прежних добрых отношений, возникает если не чувство ревности, то определенная натянутость, холодок. Я очень удовлетворен, что за период моей работы наши отношения и с Мирзой-муаллимом, и с Исмаилом Шихлы сохранили прежнюю теплоту. И тот, и другой, отойдя от руководства, впоследствии участвовали на всех наших заседаниях, постоянно наведывались в Союз. Не могу не вспомнить с признательностью активную поддержку Исмаил-муаллима и на IX съезде.
И мы проявляли к обоим подобающее уважение и почтение. Исмаил-муаллима избрали председателем Совета аксакалов, присудили ему премию Союза писателей.
В день моего избрания руководителем СП меня вызвал к себе тогдашний Первый секретарь ЦК Кямран Багиров, поздравил меня, сказал: «Мы очень хотели, чтобы избрали тебя, но, знаешь, мы никак не могли вмешиваться».
Потом он сказал фразу, которую мне не забыть:
– Всю ночь я не спал, все думал, как пройдет пленум в Союзе писателей, изберут ли тебя?

* * *
Осенью 1982 года Л.И.Брежнев прибыл в Баку в последний раз. При его встрече в тогдашнем Кировском парке, у подножья памятника, с группой нашей интеллигенции –среди них был и я – я мог, лицезрея вблизи, убедиться, сколь тяжелым было самочувствие, физическое состояние вождя страны. Лицо производило впечатление застывшей маски, рот часто открывался, как у рыбы, выброшенной на берег, дыхание прерывистое, одышливое. И взор застывший; мне кажется, он никого не мог разглядеть, узнать, не вникал в смысл пояснений и слов, которые ему говорили. Трагикомический казус, произошедший в тогдашнем Дворце имени Ленина, когда он перепутал читаемый текст, я видел воочию вместе со всеми собравшимися во дворце. Я взял на заметку и некоторые наблюдения о банкете во Дворце «Гюлистан», думаю когда-нибудь поведать и об этом.
Но тема настоящих записей иная. Вскоре после отбытия из Баку Брежнев покинул мир, его место занял Ю.В.Андропов, и Гейдар Алиев был избран членом Политбюро, назначен первым заместителем главы союзного правительства. Это было большим событием: впервые сын Азербайджана занял место в высшем эшелоне власти одной из супердержав мира. Алиеву, естественно, предстояло перебраться в Москву, и перед отъездом он в своем прежнем кабинете принимал народ и прощался с группами людей. На одну из таких встреч был приглашен и автор этих строк.
Гейдар Алиев по-доброму отзывался о каждом, говорил о положении республики, о предстоящих ему в Москве делах, и к концу своего выступления неожиданно расчувствовался до слез. Признаться, меня поразило, что столь сильный и волевой человек может вот так дрогнуть.
Мирзе Ибрагимову даже пришлось «утешить» его: «Не расстраивайтесь, Гейдар Алиевич, мы и в Москве доберемся, доищемся вас…»
С того дня много воды утекло, произошла масса событий, которых хватило бы на целый век; в корне преобразились мир, страна, эпоха, строй, политика, думы и чувства, поведение людей; и я при воспоминании о той давней встрече-расставании, о том, как внезапно расчувствовался Гейдар Алиев, погружаюсь в противоречивые размышления. Что же было причиной нежданного, до слез, расстройства человека, выдвинутого на столь высокий пост? Первая догадка, приходящая на ум: Гейдар Алиев – человек, кровно связанный с Азербайджаном, с отечеством, с родным народом, и жизнь вдали от родной земли для него тяжела. Естественно, что покинуть республику, во имя развития которой он свершил столько дел, потратил столько труда, энергии, и войти в совершенно другую среду, – было делом серьезным. Вторая моя мысль была о том, что Гейдару Алиеву предстояло работать в чуждых условиях, в сложной среде, где, наряду с доброжелателями, наличествовали и недоброжелатели, политические конкуренты и антагонисты, хотя в те годы никто не мог признать это открыто. Реальности, тогда лишь предполагавшиеся некоторыми из нас, выявились для всех позднее, из политических мемуаров и секретных документов, обнародованных в последние годы: оказалось, что в высших эшелонах власти, в том числе и в Политбюро, при всех разглагольствованиях о коллегиальности и солидар-ности, угнездились персоны, питавшие друг к другу, по меньшей мере, прохладное отношение, далекие от искренности, постоянно косившиеся друг на друга, следившие друг за другом, «копавшие» друг под друга… Неизбежно было и повышенно осторожное, подозрительное отношение этого сообщества к азербайджанцу, «мусульманину», хотя и носившему партибилет в кармане. Это лучше всех осознавал сам Гейдар Алиев, посвященный в подноготную и тайны приснопамятной системы. Если в самом Азербайджане он затруднялся найти человека, которому мог бы поведать сокровенные тревоги, то там и подавно не найти было такого человека.
Вообще, мне подчас казалось, что очень контактный, общительный, толерантный Гейдар Алиев в то же время был очень одиноким человеком. Может быть, я и ошибался. Конечно, в Москве с ним рядом будет семья, верная, благородная спутница жизни, но если тайно прослушивались даже квартиры членов Политбюро, сможет ли он быть откровенным хотя бы в кругу самых близких людей? Быть может, он с каким-то горьким трагическим наитием предчувствовал, что в Москве он потеряет самого дорогого человека – Зарифу-ханум? Может быть, с врожденным провидческим даром или по зрелом размышлении он догадывался, что его будущая самоотверженная, полезнейшая деятельность в первопрестольной не только не будет оценена по заслугам, а, напротив, навлечет на него клевету и преследования завистливых оппонентов?
Все это, разумеется, только мои предположения, догадки, но позволю себе высказать еще одно вероятное объяснение: может быть, причиной, заставившей Гейдара Алиева накануне взлета к московским властительным олимпам расчувствоваться в родном городе, в кабинете, где проработал многие годы, в кругу людей, которых знал столько лет, были явленные неведомым, магическим, внутренним зрением ужасные картины грядущих бед, мытарств, трагедий, которые обрушатся на Азербайджан в годы, прожитые без него…
Как бы то ни было, эти минуты расставания, эти мгновения всплеска беззащитной ранимости были проявлением сокровенного, чаще всего утаиваемого интимного мира Гейдара Алиева, обыкновенными человеческими переживаниями необыкновенного человека…

* * *
Хочу затронуть одно обстоятельство, порождающее горькое сожаление. Наши соплеменники в Москве, Ленинграде, или в Европе, Америке, да и в Турции, не говоря об Иране, преуспевшие в политике, в науке, искусстве, зачастую словно забывают о том, что они азербайджанцы. И речь не только о родном языке, а вообще о национальном самочувствии, – азербайджанская самоидентификация будто сходит на нет. Порой это носит конъюнктурный характер из нежелания оставаться в тени в сообществе доминирующей нации.
В годы, когда Гейдар Алиев работал в Москве на самых верхах советского государства, ни он, ни его семья не только не забывали о своей «азербайджанскости», но и всячески поддерживали связь с родиной. Непременно ходили на концерты артистов Азербайджана, выставки азербайджанских художников.
В те годы я пригласил семью Алиевых на спектакль по моей пьесе «С думой о вас явился я» гастролировавшего в Москве Шекинского театра. Признаться, я не очень надеялся, что они посетят спектакль провинциального, как ни крути, театра, сколь интересным бы ни был его коллектив. Но вот же, пришли и Зарифа-ханум, и тогда совсем юные Севиль с Ильхамом, и посмотрели до конца, и я почувствовал, что это их двухчасовое внимание связано и с тем, что они соскучились по родной азербайджанской речи, звучавшей со сцены.
Говоря о том, что иные азербайджанцы, «вылупившись из скорлупы, гнушаются ею», я вовсе не хочу бросить тень на наш национальный менталитет. Такие случаи, разумеется, не относятся ко всей нации и не характеризуют всю нацию, но ведь и носители этой ущербной черты принадлежат нашей нации, так же, как и носители другой порочной черты – зависти.
Как это ни горько, но надо признать, что если подавляющее большинство азербайджанского народа гордилось восхождением Гейдара Алиева на кремлевский Олимп, то были и те, кому это было не по нутру, и таковые не сидели сложа руки, строчили доносы на Г.Алиева.
Понимаю, что могли иметься по каким-то причинам и недовольные Алиевым, обиженные на него или даже питавшие к нему ненависть. Но если эти люди воистину были азербайджанцами, то им бы переступить через свои комплексы, отставить бы всякие личные счеты к соотечественнику, поднявшемуся на вершину центральной власти в державе с таким хитросплетением национальных вопросов, не копать бы под него…
Но, увы, эти люди, лишенные чувства национальной сопричастности, одержимые лишь чувствами личной мести, засыпали Москву доносами.
Писатель Эльчин в статье, связанной с Гейдаром Алиевым, вспоминает о любопытном факте. На какой-то встрече Гейдар Алиев рассказывал, что в связи с возвращением в Азербайджан останков репрессированного Гусейна Джавида Брежнев говорил ему: «Вот ты болеешь душой за свой народ, хочешь доставить в Азербайджан останки знаменитого писателя, а в это время твои азербайджанцы шлют нам на тебя анонимку за анонимкой, выставляют твои действия как антисоветчину».
Причем это был такой момент нашей современной истории, когда армяне исподволь готовились к раздуванию карабахского вопроса. И если был единственный фактор, способный предотвратить эти происки, то это – высокий пост Гейдара Алиева в Москве, его пребывание в составе Политбюро.
Я на сто процентов уверен, что если бы Гейдар Алиев продолжал руководить Азербайджаном на посту первого секретаря ЦК, то армяне никогда бы не попытались и не осмелились поднять карабахский вопрос. Бывший президент Армении, ярый враг Азербайджана и турок, один из главных идеологов карабахских сепаратистов Левон Тер-Петросян однажды на трезвую голову пришел к знаменательному выводу. Обращаясь к соплеменникам, он возвестил: «В ХХ веке турки дали истории двух великих лидеров – Кямала Ататюрка и Гейдара Алиева. Пока Гейдар Алиев во власти, оторвите взоры от Карабаха».
Значит, для того чтобы оторвать Карабах от Азербайджана, надлежало либо убрать Гейдара Алиева, либо хотя бы отстранить его от высокого поста. Если Тер-Петросян высказывал свое суждение на трезвую голову, то Игорь Мурадян, объявивший себя врагом пантюркизма, панисламизма, опустился до открытого шантажирования Гейдара Алиева на страницах печати, нагло и цинично приводил список политических деятелей Турции и Азербайджана, убитых дашнакскими террористами (Энвер-паша, Талет-паша, Джемал-паша, Фатали-хан Хойский, Бехбут-хан Джаваншир, Гасанбек Агаев, турецкие послы в различных странах и другие лица). И в завершение этого перечня преступлений писал, что Алиева надо не убить, а предать суду за «зло, причиненное армянскому народу». Однако смурная мура мурадянов осталась на бумаге, и Гейдар Алиев вернулся в большую политику победителем и покинул мир победителем.
Но временное отстранение его от политики дорого обошлась Азербайджану. Ровно двадцать дней спустя после снятия Гейдара Алиева с высокого поста в союзном правительстве и вывода его из состава Политбюро печально известный академик А.Аганбегян, выступая в Париже перед армянской диаспорой, дал старт карабахской кампании и провокационно заявил, что эта свистопляска согласована с советским руководством.
Так началась карабахская трагедия, продолжающаяся до сих пор.

* * *
Как только в Баку пришло в середине декабря сообщение о парижском выступлении Аганбегяна, мы собрались в Союзе писателей: решили обратиться в Горбачеву. В подготовленном мною 9-страничном письме говорилось о том, что Карабах издревле является азербайджанской землей, что ныне в составе Азербайджана НКАО гарантированы все политические, экономические и культурные права. Мы требовали от ЦК КПСС выразить отношение к провокационному выступлению Аганбегяна. Письмо подписали, помимо меня, Мирза Ибрагимов, Сулейман Рустам, Бахтияр Вагабзаде, Наби Хазри, Исмаил Шихлы, Гусейн Аббасзаде, Эльчин. Через несколько дней мне позвонил тогдашний второй секретарь ЦК КП Азербайджана В.Коновалов и сообщил, что М.Горбачев получил наше письмо и заверяет азербайджанских писателей, что никакой перекройки границ не будет. В те же дни мы с Эльчином, выступив по ТВ, выразили наше отношение к вопросу. На совещании в феврале 1989 года, проводившемся с участием секретарей ЦК КПСС Разумовского и Демичева, выступил и я; если конституционно утвержденные автономия и все права Нагорного Карабаха в составе Азербайджана гарантированы, – сказал я, – то у 200 000 азербайджанцев, компактно проживающих в Армении, нет никакого административного образования и правового обеспечения. Мы требуем также образования автономной области азербайджанцев в Армении. К сожалению, никто в этом вопросе меня не поддержал; напротив, один из руководящих функционеров даже попенял: «Мы еще должны решить вопрос о Карабахе, а ты подбрасываешь вопрос о Зангезуре…»
Между тем, если бы тогда мы подняли бы вопрос об автономии Зангезура-Гейчи, то заняли бы не оборонительную, а наступательную позицию. Через некоторое время армянские националисты самым жестоким образом изгнали ВСЕХ азербайджанцев из Армении, и у нас не осталось никакого паритетного шанса.
Так как шумиха, слухи вокруг карабахского вопроса не утихали, нам пришлось вновь обратиться к Горбачеву. Обращение на двенадцати страницах, подготовленное мною, подписали Мирза Ибрагимов, Сулейман Рустам, Агшин Ализаде, Ф.Халилов, В.Абрамян (редактор журнала «Гракан Адербеджан» на армянском языке), Л.Иманов, М.Ибрагимбеков, Б.Набиев, Н.Хазри, Б.Вагабзаде, Эльчин, Ариф Меликов, М.Магомаев, З.Ханларова, Фидан Касимова, Окюма Курбанова, Эльдар Кулиев, Ф.Бадалбейли, Полад Бюльбюль оглу, Г.Турабов. М.Горбачев с присущим ему фарисейством уверял не только творческую интеллигенцию, но и руководство республики, что никакой перекройки границ не будет.
А армяне не оставляли своих коварных замыслов. Сильва Капутикян и «фюрер» террористов Зорий Балаян смогли попасть на прием к последнему генсеку. Работавшая в ту пору в «Литературной газете», верный друг нашего народа Людмила Лаврова позднее мне рассказывала, что Зорий Балаян примчался с той аудиенции в редакцию как на крыльях. Собрал работников редакции и информировал их о встрече с Горбачевым. Не случайно, что на это собрание в редакции не были приглашены ни Людмила Лаврова (в отличие от всех других заведующих отделами), ни единственный тюркоязычный представитель редколлегии, завотделом – башкирский писатель покойный Ахияр Хакимов…
Позднее, в пору моего депутатства в Москве мы встретились с А.Яковлевым, считавшимся идеологом и архитектором перестройки. Он в частности сказал: «Сильву Капутикян я знал еще со времен, когда работал послом в Канаде. Она позвонила мне и сообщила о том, что хочет вместе с Зорием Балаяном придти ко мне. Пришли. Потом и с Горбачевым встретились. И Горбачев, и я сказали им, что Нагорный Карабах ни под каким видом не будет передан Армении». Впоследствии с Горбачевым встретились и мы втроем – с академиком Мидхатом Аббасовым и Адилей-ханум Намазовой. И услышали от генсека те же заверения.
Если так, то в чем причина «окрыленности» Зория Балаяна после хождения к Горбачеву? Я могу только предположить, что, наверное, Горбачев, повторив ту же заезженную формулу, с присущей ему словесной эквилибристикой дал понять, чтобы визитеры не опускали рук, готовили общественное мнение и прочие рекомендации, то бишь, чтобы «и волки были сыты, и овцы целы».
Я счел необходимым столь подробно остановиться на этом вопросе потому, что вся эта история связана с отстранением Гейдара Алиева с высоких постов, и еще потому, что я убежден в решающей роли армянского фактора и, в том числе, армянских советников из ближайшего окружения Горбачева в его злокозненном отношении к Гейдару Алиеву. Отмечу, что армяне хорошо осознавали масштабы и авторитет личности Гейдара Алиева. Как-то в гостях у переводчицы и поэтессы Музы Павловой, ныне покойной, я познакомился с академиком Алиханяном. Известный ученый, державшийся с претензией на интеллигентность, после определенной дозы спиртного завел речь о «геноциде» армян. Я незамедлительно дал ему отповедь. Муза (Алиханян в свое время был ее супругом) также заступилась за меня: «Вот Анар насколько моложе тебя, но как логично рассуждает он и как нелогично – ты…» Алиханян не стал спорить с бывшей женой, но позднее сообщенный им факт заинтересовал меня, потому я и вспомнил тут этот разговор. Алиханян поведал мне, что во время визита Гейдара Алиева в Ереван в связи с каким-то мероприятием тогдашний первый секретарь ЦК КП Армении Антон Ервандович Кочинян (отчество запомнилось потому, что за пристрастие к драгоценностям его прозвали «Антоном Бриллиантовичем») сообщил Алиханяну, мол, я приведу Гейдара Алиевича в твой институт, а ты у него попроси помочь с необходимым институту оборудованием, он очень близок с Брежневым, Леонид Ильич меня не услышит, а его уважит.
В чем заключалась основная претензия армян к Гейдару Алиеву? Судя по открытым, печатным «накатам», выходило, что Гейдар Алиев «опорожнил» от армян Нахичевань, теперь хочет очистить от них Карабах. Это, конечно, было враньем. Миграция армян, перебравшихся из Нахичевани не только в Армению, но и в другие края, была связана с естественными причинами; а многократно превосходившие их по численности азербайджанцы путем различных дискриминационных прессов выживались из Армении; в 40-е годы, например, они были депортированы из горных районов, где жили испокон веков, в равнинные регионы Азербайджана. А когда был запущен карабахский сценарий, около двухсот тысяч азербайджанцев самым ужасным насильственным образом, с жестокими расправами были вышвырнуты из Армении. Причем не после землетрясения, как утверждали иные борзописцы в московской печати, а до землетрясения, накануне. Иные люди считали это страшное землетрясение Божьей карой за зло и мучения, причиненное азербайджанцам.

Что касается карабахского вопроса – первым и третьим секретарями обкома партии в НКАО были армяне, вторым секретарем был русский, армяне возглавляли и облисполком. Только один из заместителей председателя облисполкома был азербайджанцем. В Ханкенди, тогда именовавшемся Степанакертом, был армянский вуз, действовал армянский театр, армянские школы, издавались газеты на армянском и русском языках (на азербайджанском языке таковых не было). Названия улиц, учреждений значились только на армянском и русском. О каком же национальном неравноправии, дискриминации могла идти речь? Если и имели место таковые в тогдашнем НКАО, то только в отношении азербайджанского населения. Правда, во время работы Г.Алиева на посту первого секретаря ЦК КП Азербайджана вышло партийное постановление, резко критикующее национализм в Карабахе. На встрече Гейдара Алиева с писателями я напомнил ему это постановление, добавив: «В советское время ни до, ни после не принималось столько резкого постановления об армянском национализме». «Верно», – сказал Гейдар Алиев.
В советские годы, когда он возглавлял республику, преображался облик Шуши как одного из исторических центров азербайджанской культуры, вернее, восстанавливалась и утверждалась вновь историческая память.
Ведь в предшествующие годы, помнится, в Шуше не было ни одного памятника, кроме бюстов Нельсона Степаняна и Тевосяна, то есть азербайджанцев, прославивших Карабах, Шушу, как не бывало. Во времена Гейдара Алиева в Шуше были установлены бюсты Молла Панаха Вагифа, Натаван, Узеира Гаджибейли, Бюльбюля, созданы дома-музеи великого композитора и прославленного певца, восстановлены и отреставрированы особняки ханской дочери, поэтессы Натаван, мечети Гёвхер-аги, «Мемаи», жемчужины зодчества – дома Мехмандаровых, Гаджикули, медресе, где преподавал Молла Панах Вагиф, дом ученого шушинца Мир Мохсина Навваба, благоустроена его же могила на плато «Джидыр-дюзю». Наконец, вознесся грандиозный мавзолей Вагифа – классика нашей поэзии, визиря Карабахского ханства…
Мне довелось дважды участвовать в шушинских визитах Гейдара Алиева – в дни открытия мавзолея Вагифа и юбилея Узеир-бека.
На юбилей 90-летия великого композитора я поехал вместе со спутницей жизни Земфирой-ханум, музыковедом, автором монографий об Узеире Гаджибейли, изданных на разных языках. Она же подготовила академическое издание опер композитора. В своей книге «Продолжение в жизни» Земфира вспоминает ту поездку:
«Гостей встречал… Геворков (первый секретарь обкома. – Анар). Приветствуя Гейдара Алиева, Геворков сказал: «Добро пожаловать на нашу землю!» Гейдар Алиевич отозвался: «Почему «на вашу»? Мы пожаловали на свою землю». Мы стояли вблизи, и я отчетливо услышала и запомнила эти слова. Тогда же состоялось и открытие бюста Узеира Гаджибейли на высоком постаменте. В настоящее время этот бюст, как и бюсты Бюльбюля, Натаван, перевезены в Баку. Они наглядно демонстрируют вандализм, совершенный армянскими фашистами. Эти произведения искусства изрешечены пулями армянских вандалов!
Помнится, в тот день, прогуливаясь по Шуше, мы вместе с гостями приблизились к древним крепостным стенам, и Гейдар Алиев подозвал к себе сына Ильхама: «Подойди, погляди отсюда на открывающуюся панораму!» Ильхам шел рядом с матерью – Зарифой-ханум, в одном ряду с нами…»
В свое время в альманахе «Гобустан» мы опубликовали статью зодчего Эльтурана Авалова. Он предлагал воздвигнуть в Шуше памятник основателю города Панах-хану. В связи с этим меня вызвали в ЦК. В кабинете секретаря по идеологии Данила Гулиева я застал приглашенных туда двоих ученых мужей, перелистывавших «Гобустан» и сокрушавшихся:
– Глядите, что они пишут! Возвести в Шуше памятник Панах-хану! И кто предлагает это – Эльтуран… «Туран-эли» – это мечта пантюркистов…
– Как вы допускаете такое, товарищ Анар? – спросил секретарь.
Я ответил:
– В Петербурге установлен памятник основателю этого города Петру Первому, в Москве – основателю Москвы Юрию Долгорукому, в Тбилиси – Вахтангу Горгосали… Что же зазорного в предложении возвести памятник основателю Шуши Панах-хану? Что касается имени автора, то имя «Эльтуран» дали ему родители, я же не могу изменить его…
Парадоксальным обстоятельством было то, что теперь, в шушинской поездке, об истории города, памятниках зодчества сведения Гейдару Алиеву давал именно Эльтуран, причем на крепостных стенах, перед портретом Панах-хана…
А церемония открытия мавзолея Вагифа состоялась в снежный зимний день. Было морозно, и многие наши писатели, особенно аксакалы, не поспевали за Гейдаром Алиевым, который с неутомимой энергией переходил с места на место, осматривая город. Вот отошел в сторонку Мирза Ибрагимов, чтобы отдышаться, вот поотстал Сулейман Рустам.
Вечером на банкете Геворков начал свое выступление с признания, что мы, руководители области, иногда собираемся попить-поесть. Гейдар Алиев бросил шутливую реплику:
– Выходит, вы тут заняты кутежами?
Геворков тоже в карман за словом не полез:
– Как говорил наш великий учитель Карл Маркс, ничто человеческое нам не чуждо.
Геворков чисто говорил по-азербайджански, я даже был поражен, когда он наизусть прочел стихи Тофика Фикрета. Суть его спича сводилась к тому, что он и в кругу обкомовских руководителей, и на официальных собраниях, и в дружеских компаниях всегда говорил, что счастье Нагорного Карабаха в том, что он в составе Азербайджана.
Насколько были искренни эти слова, пусть останется на совести Б.Геворкова. Во всяком случае, во время другого посещения Шуши, где я снимал фильм «Жизнь Узеира», он устроил застолье и сказал: «Я хочу, чтобы в Шуше были восстановлены все азербайджанские памятники». Я добавил: «И армянские». На этом меджлисе, где участвовал и композитор Сулейман Алескеров, после некоторого возлияния Геворков, взяв мою руку, попытался приложиться устами.
Прошли годы. После того, как Геворков был уволен с работы и выведен из состава Бюро ЦК, мы случайно встретились в Баку, на улице Хагани. «Я недоволен вами, азербайджанской интеллигенцией», – сказал он. «Почему?», – спросил я. «Вы тоже твердите, что в былые годы в Нагорном Карабахе были допущены определенные промахи в экономическом отношении. Какие промахи? Проживавшие в Карабахе жили лучше, чем жившие в других регионах Азербайджана…»
Больше я его не видел.
На том вечернем банкете в Шуше Гейдар Алиев с его цепким взглядом вдруг заметил, что Лютфияр Иманов отсутствует в компании. «А где Лютфияр?» – осведомился он. Пошли, позвали певца. Лютфияр протирал глаза.
Гейдар Алиев:
– Лютфияр, говорят, ты ушел и завалился спать.
Лютфияр:
– Гейдар Алиевич, я во сне видел вас.
Гейдар Алиев захохотал.
Я обратил внимание, что в компании, в обществе интеллигенции он всегда чувствует себя вольготнее, раскованнее, комфортнее, веселеет и любит перекинуться шуткой с близкими знакомцами.
При возвращении из Шуши, на Бакинском вокзале он вдруг вспомнил о нашем прекрасном композиторе, тогда министре культуры Рауфе Гаджиеве:
– А где Рауф Гаджиев? Я слышал, он попросил политического убежища в Нагорном Карабахе.
Вспоминаю его слова на Бакинском вокзале, сказанные в другое время.
Каждый раз, отправляясь на периферию, в сельские районы, он брал с собой и группу писателей. На одну из таких поездок был приглашен и я. На Бакинском вокзале он беседовал с нами и вдруг задержал взгляд на актере Нодаре Шашикоглу:
– И ты здесь? Тебя же не было в списке.
Нодар:
– Гейдар Алиевич, прошу вас и меня взять с собой. Хочу понаблюдать за вами. Может, когда-нибудь доведется исполнять вашу роль.
Гейдар Алиев:
– Мою роль исполнять не надо. Я сам очень хорошо исполняю свою роль.
Вообще у Гейдара Алиева было очень сильно развито тонкое чувство юмора. В той памятной поездке он обратился к председателю Госкомитета по виноделию со словами:
– Почему вы не посылаете в Москву азербайджанское вино?
Председатель:
– Посылаем, Гейдар Алиевич, во всех магазинах продается наше вино.
– Я имею в виду правительственные банкеты в Москве, все время на стол ставят грузинские, армянские, молдавские вина, коньяки, а наших не вижу. Или ты думаешь, что я в Москве хожу по улицам в поисках азербайджанских вин?
– Слушаюсь, Гейдар Алиевич. Это мы учтем.
В сельских районах к нему обращались разные люди с разными просьбами. Как-то, заметив, что его телохранитель хочет грубо отстранить кого-то, он осадил телохранителя, выслушал того просителя, потом укорил драбанта:
– Может, эти люди днями дожидались, чтобы приехал глава республики, мол, поведаем ему свои печали, а ты его не подпускаешь.
Все эти воспоминания относятся к советскому периоду, ко времени его руководства республикой, когда он, как говорится, был на коне и «меч его разил обоюдоостро». Когда он мог выбить для Азербайджана у Москвы то, что требовалось, – начиная от завода бытовых кондиционеров, других важных объектов промышленности до высших наград, орденов деятелям литературы, искусства.
Потом настали черные дни. Гейдар Алиев заболел, пережил инфаркт, и, по мнению целого ряда людей, этот недуг был умышленно спровоцирован. Когда он пребывал в больном состоянии, от него потребовали подать заявление об отставке и, наконец, добились своего, отстранили со всех высоких постов.
После этих событий впервые мы с ним встретились в Кремлевском Дворце Съездов. В фойе я подошел к нему, справился о самочувствии. Подошли и другие представители, в том числе только что назначенный на должность Первого секретаря ЦК КП республики Абдурахман Везиров. Я обратил внимание, что, несмотря на формальное неравенство статусов, один не у дел, другой – «на коне», Гейдар Алиев разговаривает с новоиспеченным «первым» как бы свысока. Впечатление было связано не только с разницей в росте и возрасте; думается, и с хорошо осознаваемой обоими разницей в масштабах. Гейдар Алиев обращался к Везирову на «ты», а тот к нему – на «вы».
– Да, работа у тебя будет трудная. Решить карабахский вопрос – дело нелегкое.
– Ничего, Гейдар Алиевич. Мы решили вопрос с Афганистаном (Везиров прослужил послом в соседнем с Афганистаном Пакистане), решим и карабахский вопрос.
Увы, эти слова не сбылись.

* * *
На одной из сессий Верховного Совета в Москве, во время перерыва я увидел знакомого по Баку телохранителя Гейдара Алиева – Сашу.
Поздоровались.
– Как Гейдар Алиевич? – спросил я.
– Он в обиде на вас, интеллигенцию. Никак не интересуетесь, не вспоминаете.
– Я не знаю его телефона. Дайте номер, непременно позвоню.
Он сообщил номер, в тот же день я из гостиницы позвонил. Трубку поднял он сам. Поздоровались.
– Как вы, Гейдар Алиевич?
– Спасибо, – отозвался он. И добавил: – А как мне еще быть? Не видите, какую бочку катят на меня в печати.
– Зачем вы придаете этому значение, Гейдар Алиевич? Вы – личность историческая, и что значит вся эта писанина?
Вдруг он сказал совершено даже непредставимые для меня слова:
– Помогите мне…
Я ахнул.
– Как же я могу помочь вам, Гейдар Алиевич?
– Я не хочу оставаться здесь. Хочу вернуться в Баку… Вы человек авторитетный, посодействуйте мне в этом деле.
– Я сделаю все, что в моих силах.
– Вы знаете, я всегда хорошо относился к вашей семье.
– Я знаю, – сказал я. – Доброго здоровья вам, Гейдар Алиевич.
– Спасибо.
Спустя несколько дней, сразу по прибытии в Баку мы с Рустамом Ибрагимбековым посоветовались и пошли к Аязу Муталлибову.
– Гейдар Алиевич – историческая личность, – сказали мы ему. – Сейчас против него ведется очернительная и клеветническая кампания, даже с подачи армян звучат требования привлечь его к ответственности. Азербайджан должен защитить его. Надо избрать его депутатом Верховного Совета республики, обеспечить условия для его спокойного проживания в Баку.
Муталлибов согласился с нами.
– Верно вы говорите, мы должны защитить его.
Муталлибов был человеком культурным, но тут, в несвойственной его обычно учтивому поведению манере, он хлопнул рукой по столу и произнес по-русски:
– Но хозяин в республике должен быть один.
Перейдя на азербайджанский, добавил, что если Гейдар Алиев, вернувшись сюда, будет вмешиваться в политические вопросы, «мы этого не допустим».
– У него и нет такого намерения. Только что оправился после болезни и возраст не тот. Просто надо обеспечить ему спокойную и безопасную старость.
Скажу ради полной откровенности, что я тогда действительно не надеялся, что Гейдар Алиев впредь в какой-либо форме вернется в политическую жизнь.
Спустя несколько лет, когда Гейдар Алиев стал Президентом Азербайджана, в ходе нашей беседы наедине, он сказал:

– Муталлибов счел, что и квартира в Баку для меня – слишком много. Даже не допустил обмена моей московской квартиры на квартиру Каспарова в Баку.
Между тем, при той встрече Муталлибов соглашался с нами, и мы покидали его в уверенности, что все образуется. Кто потом на него повлиял, что посоветовал, не знаю, но он не решил ни единого обговоренного с ним вопроса.
И тем самым решил не участь Гейдара Алиева, а свою собственную.
В ночь с 19 на 20 января 1990 года произошло одно из самых ужасных событий в нашей истории. Советские войска, ворвавшиеся в Баку, учинили кровавую бойню.
Об этих событиях и наших действиях я подробно написал в публицистической статье «Гора шехидов», здесь не хочу повторяться. Скажу лишь, что наутро после той страшной ночи, 20 января, я выступил на митинге перед Президентским дворцом, в тот же день вел собрание протеста интеллигенции в Академии Наук, а вечером, в условиях режима чрезвычайного положения, я был на заседании Верховного Совета республики, собравшемся по призыву Бахтияра Вагабзаде по радио и продолжавшемся всю ночь, где неоднократно выступал и подготовил тексты обращений ко многим международным организациям и мировой общественности. В те же дни написанная мною на русском языке статья «Беда» была разослана всем писательским организациям бывших советских республик и многим народным депутатам СССР, позднее напечатанная в моем сборнике «Черный январь» на азербайджанском и русском языках, а также во Франции и Иране.
Четыре раза я выступал на первом заседании союзного Верховного Совета, созванного после отпуска 14 февраля; вместе с другими нашими депутатами потребовал привлечь к ответственности зачинщиков этой трагедии.
В дни Черного января был взорван энергоблок Бакинского телевидения, и ТВ вышло из строя, не поступали и московские газеты; мы были ввергнуты в ситуацию информационной блокады. Только через несколько дней мы узнали, что Гейдар Алиев, рискуя жизнью, явился в Постпредство Азербайджана в Москве, выступил перед многочисленными представителями прессы, в том числе и зарубежными корреспондентами, выразил соболезнование своему народу и резко обвинил советское руководство, лично М.Горбачева за это кровавое преступление. Впервые в советской истории член Политбюро, отстраненный от должности, подвергал столь суровой инвективе руководство партии и правительства.
После этого выступления кампания клеветы и очернительства в центральной прессе против Гейдара Алиева еще больше ужесточилась.
Центральное руководство не давало ему возможности вернуться в Баку. Не хотели этого и республиканские руководители.
Позднее я обратил внимание, что Гейдара Алиевича горше нападок и козней всех оппозиционеров ранит и уязвляет неблагодарность людей, в свое время работавших под его началом, выдвигавшихся им, а порой даже спасенных им от ареста.
О том, ценой каких мытарств Гейдар Алиев вернулся в Баку, написано много, эти эпизоды нашли отражение и в фильме, снятом Вагифом Мустафаевым. Пробыв в Баку всего несколько дней, он отправляется в Нахичевань и там на первых порах живет в очень трудных условиях.
Приходит на ум история с Наполеоном, сосланным на остров, откуда он вырвался и двинулся на Париж и в продолжение ста дней держал бразды правления в руках, но вновь был отправлен в последнее изгнание.
Однако победное возвращение Гейдара Алиева длилось не сто дней, а всю оставшуюся жизнь.
Он был избран депутатом Нахичевани, Азербайджана, председателем Верховного Совета автономной республики.

* * *

В 1991 году распался Советский Союз, и моя деятельность как депутата союзного парламента прекратилась. Я тогда не был депутатом Верховного Совета Азербайджана, поэтому не участвовал на заседаниях, где в отношении Гейдара Алиева было проявлено вопиющее неуважение; эти безобразные сцены я позднее лицезрел по телевидению. То, что в бытность Гейдара Алиева во главе руководства Нахичевани из названия автономной республики было убрано определение «советская», Верховный Совет был переименован в Меджлис и, наконец, трехцветный стяг первой Азербайджанской республики был утвержден как государственный флаг автономии, и обращение по этому поводу в ВС Азербайджана – факты общеизвестные.
В пору руководства Нахичеванью его визиты в Турцию, Иран, налаживание тесных контактов с главами этих государств, приемы зарубежных гостей, общение с журналистами, – все это преследовало цель вывести этот древний край Азербайджана если не из экономической, то хотя бы из моральной и политической блокады, и именно поэтому армяне не посмели совершить агрессии против Нахичевани.
Построением Садаракского моста и обеспечением прямого сухопутного сообщения с Турцией Гейдар Алиев решил еще одну важную стратегическую задачу.
На открытие Садаракского моста вместе с группой нашей интеллигенции был приглашен и я. Самолетом мы – Халил Рза, Рустам Ибрагимбеков, Фархад Халилов и автор этих строк – прилетели в Нахичевань.
Ожидалось много гостей из Турции во главе с Сулейманом Демирелем. Несмотря на большую занятость, Гейдар Алиев принял в своем рабочем кабинете Рустама, Фархада и меня. То была первая наша встреча после многих лет, обнялись, поцеловались.
Гейдар Алиев:
– Вот, видите, не дали работать в Москве, не дали жить в Баку, пришлось мне трудиться в Нахичевани.
После торжественного открытия моста нас пригласили в Гостевой дом. Здесь, во дворе, собрались и Сулейман Демирель и прибывшие с ним около тридцати министров и депутатов Турции. Гейдара Алиева не видать. Спрашиваю у всегда преданного ему Саши: «А где Гейдар Алиевич?». «Принимает душ, сейчас придет».
Гейдар Алиев оставался Гейдаром Алиевым. Будь он на кремлевском Олимпе, будь в Нахичевани. Я неоднократно был свидетелем, с каким достоинством он разговаривал с высокопоставленными русскими генералами, руководителями.
Во время официальных поездок в несколько стран под его началом я имел возможность наблюдать, что он общается и держится с главами самых больших держав с тем же гордым и свободным достоинством.
Мы возвращались из Нахичевани в Баку с решительным убеждением, что в ближайшее время он станет во главе всего Азербайджана.


                                    (Окончание следует)

                                                         Перевод Сиявуша МАМЕДЗАДЕ