|
Двадцатью пятью ударами плетьми наказание Готера не исчерпалось. Изнемогая от острой боли открытых кровоточащих ран, Готер пару дней провел в палатке. Затем, когда римляне снялись с места и отправились в путь, ему пришлось пять дней идти пешком – его ремнями привязали к седлу коня Варнааса.
Наконец, когда силы Готера совсем иссякли, суровый центурион пощадил его и разрешил сесть на лошадь. Незадолго до этого «гуманного» решения Готер увидел, как Терентус в чем-то горячо убеждает военачальника. Но он не мог и подумать, что этот хмурый, угрюмый, такой недружелюбный к нему человек станет просить за него центуриона. Скорее, это было простым совпадением. Так думал Готер.
Пребывание римского войска в Албании могло растянуться на неопределенный срок. Центурион Луций Юлий Максим ждал распоряжений из Рима. Вариантов приказа было два: или задержка манипула у Каспийского моря, в то время как по Албании будут проходить легионы IV Скифика и X Фретенсис к Парфии, на территории которой Римская империя возобновила захватническую кампанию; или немедленное присоединение манипула к основным силам XII легиона Фульмината, находящимся на территории Парфянского царства.
Пока Албания являлась союзницей Рима, это обеспечивало последнему весьма выгодные условия для ведения войны с Парфией: римские легионы могли свободно продвигаться по Албании к территориям Парфянского царства. Однако это не означало, что подобное положение вещей приводило в восторг парфянского царя Вологеза, и поговаривали, что он пойдет на все, чтобы поссорить Албанию с вражеским Римом. Поэтому римляне прилагали титанические усилия, чтобы сохранить союз с Албанией. И дело было не только в их желании свободного прохода по этой стране к своему давнему врагу – Парфии. Древняя мудрость гласит: не открывай второй фронт, не покончив с первым. Еще живы были воспоминания о том, как неудачно закончились весьма основательные военные приготовления императора Нерона к войне с Албанией. Словно сами боги хранили эту небольшую, но очень живописную, населенную красивыми, атлетически сложенными людьми, страну. У «Каспийских ворот» в 60-х годах уже были сосредоточены когорты из Германии, Британии и Иллирии. Два легиона – IV Скифика и XII Фульмината стояли за Кавказскими горами. Только войска в один прекрасный день пришлось срочно отозвать на родину для подавления восстания Юлия Виндекса, являвшегося пропретором Галлии и поднявшего восстание против Нерона.
Никто еще не знал, что через несколько лет не станет и самого Нерона – зарвавшийся тиран предпочтет самоубийство расправе разъяренной римской толпы.
Небо синее и глубокое, звезды яркие и близкие, море бескрайнее и бездонное… Ибо не может быть милее, красивее и величественнее родного края. Когда нога Готера ступила на родную землю, та словно дала ему силы. Вернувшись рабом, он вдруг почувствовал себя могучим и свободным.
Четкий строй манипула с сигнумом в первом ряду продвигался берегом моря. После вступления на албанскую землю каждый день шли до полудня, затем разбивали лагерь на одну ночь. За все это время ни один римлянин не увидел ни одного албанина. Кругом царили странное запустение и затишье, лишь чайки кружились над морем, и стервятники парили в воздухе где-то там, вдалеке.
– Центурион зовет тебя, – передал Варнаас Готеру приказ начальника.
Готер подъехал к своему хозяину.
– Скажи, албанин, твоя страна всегда такая странная?.. – поинтересовался удивленный увиденным Луций Максим. – Где люди, где скот, в конце концов? Мне говорили, это – страна скотоводов. Но я не вижу даже теленка!
– Не знаю… – задумался Готер. – Что-то происходит… И эти стервятники… Ведь там селения…
– Смотри, мой центурион! Пожар! – крикнул вдруг один из легионеров. Все обернулись на крик. Вдалеке виднелось зарево, превращавшееся в густое черное облако на фоне яркого неба.
Готер сжал кулаки и тихо застонал.
– Похоже, с нашими союзниками кто-то ведет войну. Но кто?.. – задумчиво проговорил Луций Максим. Затем властным громким голосом отдал приказ: – Разбить лагерь!
Выбрав равнинную местность между бесконечной скальной грядой и морем, расставив на скалах несколько караульных, римляне спешно принялись за дело.
Несмотря на всю кажущуюся сложность положения, все же оставался шанс, что дело обстоит не так плохо. Кроме войны, возможна была и эпидемия, и просто нежелание местных жителей попадаться на глаза пусть сейчас и союзнического, но все же войска Великой Римской империи.
Так успокаивал себя центурион. Тем не менее, он, опасаясь лишних потерь, решил отложить разведку к месту пожара до следующего дня, понимая, что главное сейчас – обосноваться в надежном укрытии. К вечеру на песчаной равнине между скалами и морем уже горели костры обнесенного рвом и валом военного римского лагеря.
После изнуряющих саперных работ Готер устало сидел у костра, но к ужину так и не притронулся. Он уронил голову на руки и словно дремал в родной ночной тиши.
Голос обращающегося к нему Терентуса заставил его поднять голову. Впервые за весь их поход от Рима до Каспийского моря Терентус «снизошел» до раба Готера.
– Я помогу тебе уйти. Но я не сделал бы этого, если б не был уверен, что ты вернешься.
Несколько мгновений Готер удивленно щурился воспаленными усталыми глазами в лицо Терентуса, силясь понять, не ослышался ли он.
– Ты?!
– Да, я. Мои родители сгорели вместе в Великим Римом во время пожара в 64-м12. Я был еще младенцем. Мой дядя, у которого не было сыновей, обещал за мое спасение богам богатые жертвы. Он взял меня к себе, но не смог исполнить обещанное, умер. С тех пор меня преследуют неудачи… На улице, где я вынужден был побираться, меня подобрал какой-то подлый человек и, выдав за своего сына, продал отцу нашего центуриона. Я был совсем мальчишкой. Недавно, до похода сюда, я заработал один сестерций и сразу понес его в храм богам. Через три дня наш центурион надел на меня колпак свободы. Значит, я все сделал правильно. Тогда я пошел снова в этот храм и обещал богам, что, так как я беден, то теперь обязуюсь помочь кому-либо, кто также стал жертвой пожара. А денежную жертву отложил до лучших времен. Я тебе все это рассказал, чтобы ты понял, зачем я решил тебе помочь. Хотя, наверное, моя история скучная… В общем, я немножко понимаю, что ты сейчас чувствуешь, и помогаю тебе не только из-за своего обета богам… Тебя мучит неизвестность. Над морем плывет густой туман, значит, скоро погаснут луна и звезды, и тогда я выведу тебя за ворота. Удостоверишься, что с твоими близкими ничего не случилось. Или нет… Но вернись в любом случае. У меня было достаточно времени изучить тебя. Ты не подведешь.
Готер так ничего и не ответил. Он находился под впечатлением длинной речи того, кто и три слова подряд произносил крайне редко.
Албанин думал о том, насколько противоречив и непредсказуем бывает человек, и насколько, порой, обманчивы его внешность и поведение. Яркими примерами тому являлись для него сейчас и Варнаас, и Терентус.
Этой ночью Терентус стоял на карауле у ворот, замыкающих главную улицу лагеря – декуманус. Когда действительно «погасли» звезды, Готер пробрался по «малым улицам» спящего лагеря к воротам и через несколько мгновений оказался на свободе. Сделав пару шагов, он остановился и посмотрел на Терентуса.
– Я вернусь к рассвету, – пообещал Готер и побежал к своему селению, которое виднелось вдали кровавым заревом.
Здесь у него остались мать, старший брат и две младшие сестры. О нареченной с колыбели невесте он мало думал все эти проведенные на чужбине годы, да и она, скорее всего, также давно о нем позабыла.
Готер бежал, различая знакомые с детства тропинки, узнавая каждую скалу, горку или деревце. Туман все сгущался. Луна и звезды провалились в небесную черную мглу, и землю поглотила непроглядная тьма, лишь вдалеке уже не так ярко мерцало огненное зарево, которое служило Готеру зловещим маяком.
Чем ближе он подходил к своему селению, тем призрачнее становилась его надежда увидеть кого-нибудь в живых. «Зарево» разносило запах гари на многие стадии, и где-то там, еще дальше, где было другое селение, виднелось в черном небе такое же огненно-кровавое пятно.
Вот и его родное селение. Точнее, то, что от него осталось. А остались только тлеющие в черной гари жалкие руины.
Готер отыскал место, где когда-то стоял его дом, дом, который снился ему на чужбине каждую ночь, грезился наяву каждый день… Закопченные остатки каменных стен, несколько обугленных балок и не до конца истлевший массивный стол. И жирный липкий пепел. И все.
Схватившись за голову, Готер упал на колени и дал волю переполнявшим его чувствам. Когда первая волна эмоций схлынула и вернулась способность соображать, Готер попытался понять, что же здесь все-таки могло произойти. Однако думай – не думай, а ничего не изменишь, да и рассвет уже близок. Посидев еще немного на родном пепелище, он встал, отряхнул с колен золу и медленно направился обратно в римский лагерь. Возвращался Готер другой дорогой: она была длиннее, но зато шла по равнине.
Туман постепенно рассеивался. Вскоре бледная луна и низко повисшие звезды осветили море и землю, и ночная тишь не казалось уже такой зловещей. Случайно глянув вправо, где в низине виднелся небольшой лесок, Готер мгновенно очнулся от мрачных дум: среди стволов двигалось несколько теней. Пригнувшись, Готер потихоньку спустился в низину и, оставаясь незамеченным, притаился за кустами. Его взору предстали… римские легионеры во всей своей красе. Их шлемы блестели в лунном свете, зеркально отполированные мечи отражали блеск звезд. Римлян было четверо, они остановились и что-то горячо обсуждали. Сидевший за кустами Готер напрягся еще сильнее – он узнал язык, на котором говорили римляне, язык, который он успел немного изучить в торговых поездках вместе с отцом. Это парфянский! «Римляне» разговаривали на парфянском!
Готера охватил гнев. Парфянские «римляне» делились друг с другом восторженными впечатлениями о содеянных «подвигах» в албанских селениях. Еще Готер понял, что эти четверо каким-то образом отстали от своего отряда таких же ряженых «римлян» и к полудню собирались к нему присоединиться.
У Готера с собой был только пугио, который он смог «позаимствовать» у спящего Варнааса. Так, на всякий случай. Не раздумывая, он всадил его в ближайшего ряженого. Теперь у него имелся меч. Зазвенела сталь, завязалась схватка. Еще один парфянин пал, сраженный ударом Готера. Пока он разбирался с третьим, последний оставшийся в живых исхитрился ранить Готера в бок. В горячке боя Готер этого не почувствовал и после короткой отчаянной борьбы свалил солдата с ног и приставил меч к его горлу.
– Ну, говори, где остальные? – на ломаном парфянском спросил Готер.
Парфянин молчал. Готер пощекотал его острием меча, и кровь залила шею и грудь поверженного. Это сразу развязало тому язык.
– Вот за теми горами, – указал он, не сводя испуганного взгляда с лезвия.
– Почему в римских одеждах? Отвечай!
– Приказ нашего царя Вологеза. Сделать все, чтобы нарушить союз Рима с Албанией.
– Нарушить союз…И тогда римляне не смогут пройти к Парфии через мою страну? Очень умно…
– Пощади, брат, я все скажу, только пощади! – закричал парфянин, извиваясь ужом. – Я даже знаю, что албанский царь, басилевс Зобер, уже приближается со своим войском к римскому лагерю!
– Я тебе не брат! – воскликнул Готер и отсек парфянину голову. Затем стащил с одного из парфян лорику; под ней, как он и предполагал, красовалась парфянская, плетеная из конских хвостов и обитая металлическими пластинами, кольчуга. Готер снял кольчугу с трупа и перекинул через плечо. Продолжая путь к лагерю, Готер размышлял над тем, кого же он больше ненавидит – римлян или парфян. И пришел к выводу, что ненавидит он и тех, и других, но любит Албанию, для которой союз с Римом был сейчас важнее всего.
Приближаясь к римскому лагерю, Готер услышал шум битвы: свистели снаряды катапульт и пращей, раздавался топот и ржание множества лошадей, кричали люди. Взобравшись на невысокую скалу, Готер увидел бесчисленное множество соотечественников, облаченных в косматые папахи из звериных шкур, в панцири из сыромятной бычьей кожи, вооруженных длинными мечами и щитами. Готер разглядел и басилевса Зобера, восседающего на мускулистом породистом скакуне. Басилевс был облачен в непробиваемую кольчугу из плотно нашитых на кожаный плащ бронзовых пуговок и в бронзовый шлем, с которого ниспадал на плечи густой конский волос.
Албаны брали превосходящим количеством. Несмотря на немалые потери из-за меткости римских токсотов – лучников и метателей копий – аконистов, албаны все же смогли пробиться к ограждавшему лагерь рву и перекинуть через него штурмовые лестницы.
В лагерь роем полетели горящие тростниковые стрелы. Готер увидел языки пламени, вздымающие в небо клубы дыма; до слуха донеслось неистовое ржание лошадей – в лагере загорелась конюшня.
Он уже принял решение. Не ощущая раны в боку и не чувствуя кровопотери, Готер бросился прямо в гущу наступающих земляков, пытаясь во что бы то ни стало пробиться к басилевсу.
– Дорогу! – кричал он на родном языке. – Пропустите!
Обильно сыпались римские стрелы, у Готера не было щита, но он все равно шел к цели: ему нужен был царь.
Тем временем албаны ворвались в лагерь; закипел жаркий бой. Готер все никак не мог добраться до басилевса, он почти потерял его из виду.
Ему помог случай: басилевс сам направил коня в нужную сторону, и через какие-то считанные мгновения Готер оказался прямо перед царем.
– Мой басилевс! – что есть силы закричал он. – Мой басилевс!
Готер взмахнул кольчугой, снятой с убитого им парфянина, и накинул ее на шею коня Зобера.
– Не нарушай мира с Римом, мой царь! Останови битву, пока еще не поздно! Во всем виновны парфяне!
В этой страшной сумятице трудно было что-либо понять. Готер смотрел на басилевса, который среди этого хаоса и кошмара вдруг застыл, как изваяние, глядя на повисшую парфянскую кольчугу.
Он не был бы басилевсом Зобером, с которым вынуждены были считаться и два последних императора Великой Римской империи, и басилевсы соседних государств, если бы не понял сразу, о чем кричал ему Готер. Он резко поднял руку, и два не сводивших с него глаз войсковых стратега тут же сделали то же самое. Албаны останавливались и опускали оружие, и только в лагере еще слышался шум боя, который, однако, также начал угасать.
– Брат! – вдруг услышал над ухом Готер. – Брат! Это ты?!
Готер оглянулся и увидел воина в косматой шапке, который через мгновение бросился его обнимать.
Готер узнал его. Это был его старший брат Орос.
Битва была остановлена. Сначала римляне не могли понять, почему успешно теснивший их, подавляющий численностью противник вдруг начал отступать. Не понимали этого и выполняющие приказ своего басилевса албаны, основной заботой которых стало теперь уклоняться и подставлять щиты под стрелы и мечи римлян, никак не желающих угомониться. Затем по рядам албан разнесся краткий приказ: в погоню за ряжеными парфянами! Кто-то что-то понял, кто-то продолжал недоумевать, но так или иначе, еще остававшиеся в лагере албаны покинули его и примкнули к боевым построениям во главе со своим басилевсом.
Пока битва угасала, Готер успел узнать от брата, что его мать и сестры, к счастью, живы и прячутся в горах. Что так называемые римляне, то есть парфяне, нападали на селения именно тогда, когда мужчины работали в поле.
– Ведь они почти добились своего, мир с Римом висел на волоске! Если бы не ты, Готер, не знаю, что и было бы!
Братья обнялись, наверное, уже в пятидесятый раз.
– Ты говоришь, что основные отряды парфян – вон за теми горами? – спросил Орос Готера.
– Не думаю, что парфянин меня обманул.
– Ничего, так или иначе, мы их все равно нагоним. Ты ведь с нами?
– А как же!..
И тут Готер вспомнил о Терентусе.
– Я только должен повидать кое-кого… Сказать, что я вернулся.
Готер возвратился в лагерь и нашел Терентуса; тот был ранен. До Терентуса уже дошли слухи, кто и почему остановил неожиданное нападение суверенных албанов. Терентус улыбнулся и пробормотал:
– Да, албанин, никогда не знаешь, что на уме у Фортуны.
– Но ты же знал, что на уме у меня! Я вернулся.
– Я не сомневался в этом. Хотя бы потому, что ты не можешь сам себя объявить свободным. Если союз между Римом и Албанией нарушен не будет, то басилевс не признает твою свободу. Тем более если центурион обратится к нему с жалобой. Тебя просто выдадут обратно твоему хозяину, и все.
Готер тяжело вздохнул. Он знал, что рассудительный Терентус, к сожалению, прав. Страны могут воевать друг с другом или заключать мир, но рабы всегда остаются рабами во всех государствах на свете.
Готер увидел центуриона. Луций Максим тоже был ранен, но, вместо того чтобы отдыхать в своем преториуме, как ему упорно советовал войсковой лекарь, он бродил по лагерю и подбадривал раненых легионеров. Некоторые солдаты еще рвались в бой, сопровождая свое рвение грязными ругательствами в адрес албан. Большинство еще ничего не понимали: с чего это албаны вдруг напали, а затем также неожиданно отступили.
Готер вдруг почувствовал сильную слабость. Из раны в левом боку уже давно сочилась кровь, но он не замечал этого, даже не чувствовал боли. И только сейчас помутилось в глазах, зазвенело в голове, и возникло сильное жжение в ране. Готер закрыл глаза. Затуманенному сознанию явилась Нубия с кольцом на пальце, которое она ему подарила. «Мы никогда не встретимся», – в слезах шептала она ему. Потом Палумб, глядя своими добрыми наивными глазами, говорил ему: «Нет ничего важнее свободы!» И вдруг Луций Максим предстал перед ним с обнаженным мечом. «Ты мой раб, слышишь? Я твой господин!»
Готер проваливался куда-то в бездну. Для него все исчезло.
Яркое солнце ослепило глаза. Что-то подсказало Готеру, что это албанское солнце. Ласковый шум моря донесся до его ушей, и он понял, что это албанское море.
Готер громко вздохнул. Над ним, загородив собой распахнутое настежь окно, склонилась красивая девушка. Склонилась так низко, что ее волосы коснулись лица Готера и обнажились полные сильные плечи.
Готер некоторое время внимательно вглядывался в ее приветливое лицо, наблюдая, как щеки девушки медленно заливает яркий румянец. В памяти встал образ бойкой девочки, с которой он в детстве лазал по прибрежным скалам, девочки, которая с рождения считалась его невестой.
Девушка выпрямилась.
– Ты Мири, да? – слабым голосом спросил Готер.
– Да… Но ты вовсе не обязан считать меня своей невестой. Думаю, многое изменилось для тебя…
Готер уловил взгляд, который Мири бросила на его перстень.
– Что со мной… произошло?
– Ты был без сознания семь дней. Все в бреду и в горячке… Звал каких-то людей. Какого-то Палумба и…женщину… Кажется, Нубию…
Произнося последние слова, Мири печально склонила голову и опустила глаза. Затем с деланной непринужденностью добавила:
– Мы тебя кормили через камышовую трубочку.
– С кем это ты разговариваешь, Мири?
Готер узнал голос брата и услышал около себя его шаги.
– Готер пришел в себя.
Орос присел на постель Готера.
– Слава Митре! – улыбнулся брат. – Мы, мама, сестры и Мири каждый день и каждую ночь просили Митру о твоем выздоровлении. Мири лечила тебя, она ведь знает травы. Если б не она, ты бы умер. А мать и наши сестры сейчас в поле…
Готер помолчал, силясь осознать новую для него реальность: вдова и дочери богатого торговца были вынуждены работать наравне со всеми. Потом спросил:
– Где центурион? Где римляне?
– Их уже нет.
– Как нет?
– Ты бы отдохнул, тебе нельзя…
– Говори!
– Ну ладно! После того, как ты остановил битву и наш басилевс принес положенные извинения римскому центуриону и лично объяснил причину столь ужасной ошибки, манипул империи недолго здесь задержался. Но до его ухода ты был в лагере, тебя лечил войсковой лекарь, и как я о тебе ни беспокоился, не мог до тебя добраться. Через три дня после битвы в лагерь прискакал гонец из Рима. Как выяснилось потом, он принес весть о том, что цезарь Домициан убит. Его преемником стал Кокцей Нерва, который повелел, чтобы манипул центуриона Луция Юлия Максима ушел из Албании в Парфию и воссоединился там с основными подразделениями XII легиона Фульмината. Вчера здесь прошли еще два римских легиона – IV Скифика и X Фретенсис. То, что парфянам не поздоровится, за это я ручаюсь. На этот раз с римлянами им не совладать!
Готер молча слушал брата, думая о том, что мирно проспал многие события.
Орос же продолжал:
– Если ты еще не утомился, я тебе скажу нечто важное для тебя. За день до ухода римского манипула за мной пришел римлянин по имени Терентус и сказал, что в лагере меня ждет их центурион. Ну, я пошел. Центурион этот очень надменен. Впрочем, я редко встречал римлян, которые не были бы таковыми… Он даже не снизошел до разговора со мной… Но велел передать тебе вот это.
Орос протянул Готеру серебряную римскую монету – денарий, на котором были изображены два кинжала и фригийский колпак между ними. Готер все понял. Центурион Луций Юлий Максим даровал ему свободу.
Готер быстро шел на поправку. На следующий день он уже вдыхал на берегу запах любимого моря. Такого же свободного, как и он сам.
Через несколько дней он пришел к месту римского лагеря. От него ничего не осталось, кроме рва и множества кострищ. Он долго ходил по лагерю, пока не наткнулся на скалу, на которой латынью была высечена надпись: «İmp(erator) Domitiano Caesare Aug(usto) Germanic(o) L(ucius) Julius Maxiimus (= centurio) Leg(ionis) XII Ful(mihatae)» Римляне, по своему обычаю, всегда оставляли на местах своих военных лагерей подобные надписи.
– При императоре Домициане Цезаре Августе Германском Луций Юлий Максим, центурион XII легиона Фульмината, – вполголоса прочел Готер. Он долго стоял и смотрел на эту надпись, раздумывая о том, что Луций Максим увековечил этим свое имя. О нем когда-нибудь прочтут его, Готера, будущие потомки, но что центурион действительно был достоин подобной памяти, знать они не будут.
Да, несмотря на пережитое, Готер был счастлив. Это было такое счастье, которое никто, не познавший неволю, не поймет.
И все же… Готер оглянулся на запад и задумался. Там, далеко за горизонтом, Рим. Можно ли разглядеть за сотней таких горизонтов Палатин, Капитолий, Сабинские горы?
«Вспоминай меня иногда, когда будешь слушать шум своего моря»…
– Нубия!.. – вдруг сказало ему море.
«Вспоминай меня, когда будешь видеть отражения моря в твоем небе»…
И небо над морем заулыбалось улыбкой Нубии.
Постепенно на землю опустилась ночь, а Готер все стоял и стоял на берегу. Он задавал себе вопрос, таким ли бывает счастье, когда его так долго и мучительно ждешь…
«Я бы хотела, чтобы ты видел меня в каждой волне, в каждой заре, в каждой звезде…».
И звезды засветились тем удивительным блеском, которым обычно горели глаза Нубии.
А потом уйдет ночь и наступит заря. И Готер увидит Нубию снова.
– Я так беспокоилась, что пошла искать тебя… Ты уж прости…
Готер вздрогнул и оглянулся. Перед ним стояла красавица Мири.
Он смотрел на свою нареченную невесту, на девушку, выходившую его и спасшую от смерти, и ничего не чувствовал. И вдруг понял до боли ужасную вещь: он снова в неволе, в неволе еще более страшной, вырваться из которой не сможет уже никогда. На этот раз он в плену у судьбы, еще с младенчества уготовившей ему именно эту женщину.
Да, теперь все пойдет своим чередом. Он не станет сопротивляться судьбе. У него будет много сыновей, они будут жить свободными на своей родной земле. Разве это не главное?..
А глаза между тем все с большей тоской всматривались в линию горизонта, за которой где-то там, далеко-далеко, осталось его сердце.
Что ж, жизнь обычно никогда не дает слишком многого. И самое лучшее, что она порой может предоставить – жестокий выбор, добытый дорогой ценой.
– Я всегда буду помнить о ней, Мири, – честно признался Готер девушке.
– Я знаю, – с печальной улыбкой ответила та. – И я никогда не попрошу тебя снять это кольцо.
Море и скалы обволокла густая ночная мгла. Потухли звезды, и с ними исчез удивительный блеск прекрасных любящих глаз Нубии. Готер почувствовал себя одиноким и свободным.
* * *
Двадцать веков пронеслись, как ветер. Судьбы людей пронеслись, как смерч.
А надпись на скале в местности Гобустан недалеко от Баку по-прежнему хранит два имени: императора Домициана Цезаря Августа Германского и центуриона XII легиона Фульмината Луция Юлия Максима. О первом известно многое. О втором неизвестно ничего. Ничего, кроме того, о чем рассказано в этой истории.
Примечания:
12. По одной из наиболее общепринятых версий, организатором пожара, произошедшего в 64-м г. 1 в. н.э. явился сам Нерон. Древний историк Гай Светоний Транквилл приводит тому немало доказательств (в противовес другому древнеримскому историку Корнелию Тациту, который в корне оправдывает Нерона). Транквилл пишет, что пожар свирепствовал шесть дней и семь ночей, погибло две трети всего населения Рима.
|
|
