|
Гражданам ухоженным, прилизанным
вряд ли след болтать с зеком пожизненным.
Обретаюсь я в хоромах каменных,
говоря точнее, в доме камерном.
По соседству, значит, преступления,
Своего на свете появления.
Как живу я, сытно или голодно –
гражданам ни жарко и ни холодно.
Жив ли, нет ли между человеками, –
и спросить об этом уже некому.
Взад-вперед хожу, шагами меряю
я жилплощадь свою мерную.
И компания премилая:
Имя, отчество да фамилия.
Пять шагов от стены до стены –
до последней моей тишины.
* * *
Маюсь и завидую имени,
имя легче из клетки выманить.
Смотришь, там и сям слоняется.
На устах усмешливых склоняется.
А намается –
возвращается,
В уголке запрячется.
Горе – здесь жилец навек.
Постоялец – человек.
Отлетит моя душа,
от нее уж ни шиша.
А пока не отлетела,
ей томиться в клетке тела,
ну а телу, так и так,
чахнуть в четырех стенах.
Здесь четыре части света,
почитай, что вся планета, –
Запад, Север, Юг, Восток,
зло, добро… Вот так, браток.
Я – наглядный экземпляр,
сколок общества.
Но, похоже, средь землян
дьявол множится.
Копошится он вовне,
так и возится.
Изо всех углов и дыр
он выглядывает,
то захватывает мир,
то закладывает…
Пол - подушка на пуху,
да куда уж мягкая,
без комфорта не могу
и баланду смякаю.
Ночь моя, как век, длинна,
беспросветная,
а разбудит ото сна
мука смертная.
Вот, браток, вся истина.
Я – зека пожизненно.
Кто я, что я на земле?..
В лоне своей матери
девять месяцев во мгле,
девять, понимаете?.. –
все мурыжили меня,
все волынили,
из темницы к свету дня,
наконец-то вынули.
И родился я на свет.
Где же свет? А света нет.
Кто я, что я? Где ответ?
* * *
Знает лишь один Господь,
даровавший дух и плоть.
Он и ведает, Творец,
где начало и конец.
Знает только Азраил,
что Создатель предрешил.
И о чем же думал я,
ярость тайную копя,
гневом лютым клокоча,
тая молча, как свеча?
Где же друг был? Брат? Родня?
Когда мучили меня
вихри адского огня,
обступала западня?
Не нашлось родной души,
И друзей ищи-свищи.
А зачинщики беды,
все, как стеклышко, чисты.
С них теперь и взятки гладки.
Шито-крыто. Все путем
Кому слухи и догадки.
Ну, а мне – казенный дом…
Ты мне руку подал –
я рукою убил…
Я поверил в заведомо зряшную ложь:
«Если зло на пути –
злом его уничтожь.
Если мир закоснел и в пороках погряз,
человек волен кровью
очистить всю жизнь…»
Я насилье насилью
управою мнил,
Только силу над силой
управою мнил:
Справедлива лишь сила
и только она –
так и было, и будет во все времена…
Я забыл, что над нами всевидящий Бог.
В его воле судьба и отпущенный срок.
И кому дано право оспорить Его,
и решать назначенье созданий Его?..
Я не ведал себя и не видел себя,
человека в себе же гордыней губя,
зло довлело во мне, месть затмила глаза,
и в итоге всего разразилась гроза…
Я, не ведая сам, восставал на Тебя,
человека, раба Твоего, погубя.
Был мой суд и нелеп, и свиреп,
я от гнева, от злобы ослеп,
и по воле моей ….. погиб человек,
Смыть ли эту вину,
искупить ли мой грех?
Возвращаюсь назад
день и ночь,
день и ночь,
отгоняю тот миг от себя, но невмочь.
И встает перед взором моим
вновь и вновь
убиенная мною былая любовь,
убиенная мною чужая жена,
моей пулею вместе с дитем сражена.
И в глазах холодеет последний испуг.
И стоит, и не дрогнет проклятый супруг,
мою честь и любовь затоптавший во прах.
Так хотел я увидеть в глазах его страх!..
Так хотел, чтобы взвыл,
застонал, зарыдал,
на колени упал и взмолился, шакал!..
Нет же, нет, зарычал, налетел на меня,
И облаял, собака, ругая, кляня.
Прежде, чем я нажал второпях на курок,
мне в лицо угодил его смачный плевок.
Нажимаю курок, и опять, и опять,
Пули вышли. Увы, он бессмертен, видать.
Я убийцею стал, пистолет на полу.
Я горю, как в огне, превращаюсь в золу…
* * *
Вот уже сколько лет повторяется кадр.
Вот уже сколько лет за раскатом раскат
Прогремевшие выстрелы будят меня,
Оглушая в ночи, проклиная, казня…
С той поры, что ни день, я пытаюсь с лица
Смыть плевок, что обжег пострашнее свинца.
И улыбка невинная - мнило дитя,
Дядя «пушку» наводит, играя, шутя…
Но улыбку свинец искрошил на куски,
И не смыть эту кровь мне до смертной доски…
Отмщенье? Кому? Где она твоя месть?
Кто наказан? Казнен? Только сам ты, глупец!
Лучше бы уж расстрел…
К стенке! Баста! Кранты!
Но шалишь ты, браток. Не увиливай ты:
Ты промучайся год, и еще, и еще…
И живи, проклиная безумство свое.
Слишком просто уйти, слишком честь велика.
Не поняв ни черта, не поняв ни фига,
распрощаться с душой озверелой, слепой,
обрести упокой за последней чертой…
Но какой теперь прок осознать злой урок,
Нет надежд впереди, нет обратно дорог,
Все, что было, то было. Не перечеркнешь!..
Мертвых не воскресишь, не вернешь.
* * *
А была она чудом чудес,
ангелочком, сошедшим с небес.
И любил ее… Да, без ума я любил…
А другой ее вдруг взял да купил…
Может, это со зла, сгоряча говорю.
Но нашла она, видно, ровню свою.
Да, он был на коне, обеспечил вполне.
Бизнесмен… олигарх… на виду и в цене…
В банках разных заморских счета.
Не прищучишь никак, и деньжищ – до черта.
Что ему возмущенье, скажите, мое?..
Что ему причинит полицейский майор?
Не такие пред ним поджимали хвосты…
И сухим выходил он всегда из воды.
Сослуживец пытался напомнить закон -
но в итоге законник лишился погон.
И в огне не горит, и не тонет в воде…
На плаву ловкачи, и медок в бороде.
Все гребут под себя, дивиденды копя,
пусть честят за глаза, пусть зубами скрипят.
У него и хоромы, и горы добра,
у тебя, говорят, жалкая конура.
И ему, говорят, даже власть не указ,
Ты не трогай его,
а то плюхнешься в грязь.
Знай, сверчок, свой шесток, говорят, и молчи.
И ему донесли стукачи, трепачи –
Он велел передать через них:
«Пусть прикусит язык.
Пусть не лезет майор на рожон,
Не кивает опять на закон.
А не то дам ему укорот,
и костей своих не соберет.
Осажу, посажу – будет знать,
будет локти до смерти кусать».
Окатили ушатом слова.
Обернулись проклятьем слова.
Рухнул мир. Оплевал мою честь.
Обжигают ядом слова.
Подкопаться под меня
Проще простого.
Лжесвидетелей брехня
Платных готова.
Захотел – осадил,
Захотел – посадил…
Туз всесилен, вор – икона,
вижу, как он лыбится…
Мне, блюстителю закона,
велено не рыпаться.
Вроде сошки – полицейский.
Нет уж! Баста! Черта с два!
В мире честь еще жива!
Покачаем, что ж, права!
Будь что будет! Грянет мой
суд последний,
суд мой смертный
над тобой!..
* * *
Вот итог моих дорог:
Стены, тишина, «глазок».
Нескончаемая казнь…
А на воле ходит мразь.
В мире зол и бед не счесть.
Где достоинство и честь?
Я – пожизненный зека.
День проходит как века.
Я убийца и изгой
на дороге роковой.
Не ускорит и Аллах
обращение во прах.
Где святыня, где Кибле –
помолиться надо мне.
Заточен я в этот склеп,
Обернувшийся могилой.
Голос глух, и взор – ослеп,
«Господи, – шепчу, – помилуй…»
Перевод Сиявуша МАМЕДЗАДЕ
|
|
