|
На земле древней Албании, на берегу вечного Хазара, недалеко от современного города Баку есть местность под названием Гобустан. Многокилометровая скальная гряда хранит на своих каменных страницах тысячелетнюю историю жизни древних людей. Здесь знаменитые на весь мир петроглифы ритуальных танцев, сцен охоты, хождения по морю под парусом… Недавно величайший исторический памятник «Гобустан» был включен в списки «Мирового наследия» ЮНЕСКО.
Среди причудливо разбросанных скал из земли выдается одна небольшая и плоская. Двадцать веков никто и не догадывался, что на ней запечатлено «свидетельство» об одной из многочисленных интересных страниц истории древней Кавказской Албании. Надпись, высеченная на этой скале, гласит, что здесь в конце I века н.э., во время правления императора Домициана стояли римские войска во главе с центурионом Луцием Юлием Максимом.
Что это был за человек, центурион XII легиона Фульмината, Луций Юлий Максим, посетивший когда-то нашу страну и увековечивший свое имя на простом сером камне? Был ли он благороден, храбр, великодушен? Был ли красив, обаятелен, умен? И что за люди окружали этого воина Великой Римской империи?
Увы, сквозь толщу времен к нам пробилось только имя. Судьба же этого человека навечно сокрыта мраком двадцати веков.
Но мы его увидели таким, каким, возможно, он и был.
* * *
– Он обещал! Он освободит меня, он наденет на меня колпак свободы публично1! – горячо убеждал друга ретиарий Палумб. – И я смогу жениться на Ликии и иметь свободных сыновей!
В ответ недоверчивое молчание.
– Ты молчишь, Готер? Ты не веришь мне? Мне нужно только поддаться этому парфянину. Децию это зачем-то очень нужно. Наверное, на этого парфянина большие ставки.
Бестиарий Готер по-прежнему молчал.
– Но Деций обещал сохранить мне жизнь, – наивно продолжал юный красивый Палумб.
В ответ снова тишина.
– Да скажи что-нибудь, не будь двуликим Янусом! – вышел из себя из-за молчания друга Палумб. – Что у тебя на уме, в конце-то концов?
– Что-то тут нечисто, – нахмурился Готер. – А ты, как всегда, чересчур простодушен.
Албанин Готер попал в плен к римлянам случайно. Пять лет назад его отец отправился в Парфию по торговым делам и взял с собой Готера. Однако в Парфии пришлось вынужденно задержаться – отцу не понравилось качество скупаемого им египетского имперского порфира2, который он поставлял ко двору своего басилевса. Задержка оказалась роковой – в Парфию вторгся римский манипул, одно из подразделений ХII легиона Фульмината, продвигавшийся на юго-восток от Каспийского моря. Отец погиб в схватке, защищая жизнь и свободу пятнадцатилетнего сына. Жизнь защитил, свободу – нет. Так Готер попал в Рим. Пять лет Готер был компедитусом, рабом, которого за непокорный нрав и постоянные ослушания держали в ножных кандалах. От незавидной участи его спас ланиста3 Деций. В тот судьбоносный день Готер тесал камни на Капитолии, где строился храм Юпитера-Охранителя. Отложив в сторону готовый каменный блок, Готер засмотрелся на пышный кортеж богатой римской матроны. Кортеж сопровождала ручная красавица пума. Неожиданно эта большая кошка, словно взбесившись, начала кидаться на прохожих. Раздались крики, возникла паника. Рабы, несшие носилки, бросили их наземь и кинулись врассыпную. Мирно проходивший мимо Деций показался пуме, по-видимому, самым аппетитным из всех, и она ринулась на него и повалила наземь. Клыки разъяренного животного были уже совсем близко от горла несчастного, когда рядом стремительно возник Готер. Юноша с силой ударил животное тесаком по голове, и пума обмякла. Но Готер продолжал наносить удары тяжелым тесаком до тех пор, пока из головы пумы фонтаном не забила кровь. Так албанин и попал в гладиаторскую школу спасенного им ланисты Деция, где стал учиться на гладиатора-бестиария, выступающего на арене против диких животных.
Палумба, уже родившегося рабом, Готер полюбил сразу. За доброту, душевную простоту и настоящую храбрость. Палумб был совсем юным – ему было всего девятнадцать. Он был чист, наивен и легковерен, как и полагается юноше. На арене он выступал ретиарием, гладиатором, чьим оружием была лишь сеть и трезубец. У него появилась женщина. Ликия, вдова всадника, души в нем не чаяла. Они были прекрасной парой.
Готер, впрочем, тоже не был одинок. Давно вздыхавшая по смелому, красивому и ловкому цирковому бойцу, Нубия сама нашла его. Просто пришла на одно из тех гладиаторских обильных пиршеств, которые по старому обычаю каждый раз устраивал ланиста накануне гладиаторских боев. На таких пиршествах разрешалось присутствовать женщинам гладиаторов – женам или любовницам. Самые изысканные заморские и римские деликатесы, составлявшие трапезу самого цезаря, подавались на этих пирах. Обычная же будничная пища гладиатора состояла, по большей части, из бобов, ячменя, куска говядины и здорового, не очень старого вина. Такая пища делала бойца сильным, но одновременно подвижным; самое же главное – она способствовала образованию подкожной жировой оболочки, в какой-то мере предохраняющей жизненно важные органы от ударов во время боя.
Гладиаторы – ценный товар, и они ни в чем не должны нуждаться. Их владельцы не только хорошо кормили свои дорогостоящие игрушки, но и приводили для них женщин из лупанариев4. Его Нубия была одной из таких женщин. Сначала Готер просто позволял ей себя любить, поддавался на ее опытные ласки, слушал нежный, возбуждающий шепот, но не впускал ее в свое сердце, как не впускал и многих других женщин до нее, приходивших на подобные сборища.
Нубия была родом из Ахайи. Красивая, с чувственными пышными формами, чеканным греческим профилем, серыми глазами и медными волосами, она была создана для лупанария. Так утверждали Парки, богини судьбы.
– Как ты попала туда? – без особого интереса, лениво лаская ее локоны, спросил как-то Готер. В его Албании не было лупанариев. Были храмы, куда часто посвящали богам своих дочерей слишком набожные жители. Посвящали, в общем-то, для тех же целей, только называлось это по-другому. Готер не видел здесь ничего такого уж дурного, и все же ему хотелось иметь женщину, которая принадлежала бы только ему.
Нубия ответила не сразу. Она только прикрыла глаза и печально усмехнулась.
– Почему ты не отвечаешь?
– А ты хочешь, чтобы я заныла тебе какую-нибудь ужасно грустную историю о своей горькой судьбе, как все женщины всех лупанариев, вместе взятых?
Наверное, впервые за несколько месяцев, что связывали бестиария и женщину из лупанария, Готер посмотрел ей в глаза. Посмотрел внимательно, словно вдруг только сейчас осознал, что перед ним по-настоящему живой человек, а не простое орудие для удовлетворения естественных потребностей.
В ту ночь он так и не получил ответа. Прошло довольно много времени, пока Нубия не решилась поведать о себе. С подкупающей простотой и искренностью рассказывала она, как ее отец был осужден за долги, как ее мать и саму Нубию отдали в рабство, как вскоре мать умерла. Нубия была худенькой хилой девочкой, хозяевам от нее не было никакого проку, и ее, десятилетнюю, продали содержателю лупанария.
– Знаешь, Готер, мне никогда ни с кем не было так хорошо, как с тобой, – тихо закончила Нубия свой короткий спокойный рассказ. И потому, что он не сопровождался ни слезами, ни вздохами или другими какими-то слишком уж сильными эмоциями, Готер ему поверил.
«Мне никогда не было так хорошо, как с тобой». Какие банальные слова! Готер слышал их на разные лады от всех женщин, что были у него до сих пор. Он снова внимательно посмотрел в глаза Нубии. И прочел. Прочел, что сейчас он у нее единственный. Единственный мужчина. И принадлежит она только ему. Как он и хотел.
Постепенно, неосознанно, сам того не желая, он начал привязываться к ней, ждал, когда она придет, скучал и сгорал от ревности, когда ее не было.
– Да ты просто влюбился! – смеясь, сказал ему как-то Палумб.
– Но что я в ней нашел, чего в других нет? – в первый раз озвучил Палумбу вопрос, миллионы раз задаваемый самому себе, Готер. – Сам не понимаю.
На этот раз он был не совсем искренен с другом. Он понимал. Он очень хорошо это понимал: она просто его любила, любила преданно и самозабвенно, а ведь нельзя вечно оказываться бесчувственным к такой пламенной, страстной и нежной любви.
– Как это не понимаешь? – удивился Палумб. – Я, например, люблю свою Ликию за ее красоту и чувственность… Да, впрочем… – Юноша в раздумье нахмурил брови, а на губах появилась усмешливо-таинственная улыбка. – Впрочем… эти качества далеко не редки у достойных дочерей Венеры… Есть еще что-то… Я не могу объяснить… Поэтому, теперь я понимаю тебя, мой друг!
– А это что-то – просто любовь! – засмеялся Готер. Палумб ему ответил раскатистым смехом, и друзья ударили друг друга по рукам.
Да, он очень любил своего друга и теперь не на шутку за него беспокоился. Ланиста, который даже с заслужившими покой гладиаторами расстается неохотно, вдруг предлагает молодому ретиарию-римлянину свободу за то, что тот позволит себя победить парфянину-мирмиллону. Тяжело вооруженный мирмиллон – и практически беззащитный ретиарий. Шансы неравны изначально, и все зависит от ловкости, с которой управляется с сетью ретиарий, иначе – смерть. Ланиста гарантирует жизнь! Как? Тем, что сдержит кровожадное желание толпы расправиться с побежденным? Конечно, решающий голос в выборе судьбы поверженного гладиатора может принадлежать ланисте, ведь он же является устроителем гладиаторских боев. Только истории известно слишком мало случаев, когда большой палец этих владельцев тешащих и развлекающих римскую толпу цирковых бойцов был направлен вверх. Политическая игра, собственная карьера, угождение свободным римским гражданам – квиритам, и всякое такое…
– Верно тебе говорю – что-то тут нечисто.
– Да что тут может быть нечистого, Готер? – продолжал убеждать друга Палумб. – Просто Децию очень нужна победа этого тяжеловеса. И так понятно, что тут замешаны сестерции. Почему бы мне не помочь? А взамен – свобода! Ликия! Свободные сыновья – граждане Римской империи! Ты представляешь? Мои сыновья будут квиритами! Не то, что мои несчастные прадед, дед, отец и я! Но этому придет конец! Ведь нет ничего важнее свободы, да, Готер? Ведь ты меня понимаешь? Я должен рискнуть!
– Не рискуй, Палумб… – нахмурился Готер. – Чувствует мое сердце, здесь что-то не так.
– Но у меня нет другого способа стать свободным. Далеко еще до выхода на покой, да и где гарантия, что я до этого не окончу жизнь в сполиарии5?
– И все же…
– Я и тебя выкуплю, когда стану свободным! – горячо воскликнул верный Палумб.
У Готера на глаза навернулись слезы. Он обнял друга.
– Палумб, Палумб, какой же ты простодушный! Как мне тебя убедить? Откажись, пока не поздно.
– Нет ничего важнее свободы. Мои предки мечтали об этом. Я должен!
Чувствуя свое бессилие разубедить друга, Готер долго не выпускал его из своих объятий.
Римская толпа приветствовала цезаря Домициана оглушительными криками, отдававшимися молниеносным эхом по всему Великому городу Ромула. С одной стороны цирка раздавалось дружное «Цезарь», противоположная сторона сотрясала воздух его именем «Домициан!», и затем, вместе с эхом этих приветствий весь Колизей тонул в оглушительном «Salve»!!!
Великий цезарь Домициан стоял в самом первом ряду у своего почетного места, упиваясь собственной славой и величием, в обществе сенаторов Цивики Цереала и Ацилия Глабриона, которых вскоре казнит по обвинению в подготовке мятежа, и своей любимой жены Домиции Лепиды, от руки которой в недалеком будущем погибнет сам. Но этого он, конечно, еще не знал и думал, что его могущество вечно.
Наконец, цезарь поднял руку. Колизей стих, наступила такая тишина, что стало слышно негромкое ворчание голодных львов в вивариях за ареной. Цезарь сел, его примеру последовали и приближенные. Это означало разрешение к началу зрелищ.
Самый интересный бой, как всегда, должен состояться в конце программы. Этот бой вызывал жгучий интерес: несмотря на свои юные годы Палумб уже успел снискать расположение римлян. Он был достаточно ловок, силен и к тому же красив, что обеспечивало ему дополнительные симпатии женской половины зрителей. Конечно, до спектата – любимца публики – ему было еще далеко, однако в пользу этого бойца говорил один немаловажный факт: он был чистокровным италиком. Почти не было сомнений, что Палумб повергнет ненавистного пар-фянина, потому что, когда дело касается римлян и парфян, иначе и быть не могло.
И никто не догадывался, что учредитель состязаний ланиста Деций думает совершенно иначе.
Иначе думал и Готер.
Он никак не мог сосредоточиться. Его собственный опасный бой с двумя разъяренными львами, заявленный в самом начале, не так сильно волновал его, как то, что должно было случиться с другом. Несмотря на свой молодой возраст, Готер уже научился никому не доверять. Не доверять же Децию у него были веские, связанные с обстоятельствами собственной жизни, основания. Но, опьяненный обещанием ланисты грядущей свободы, Полумб не хотел его даже слушать. Невыразимая жажда свободы, сильная и необузданная, идущая из глубины его рабского рода, затмевала разгоряченный разум юного ретиария.
На арене Готер все делал чисто механически, так сильно он нервничал и переживал за Палумба. Не обращая внимания на крики и рукоплескания толпы, он поверг одного за другим двух огромных египетских львов. Он не думал ни о них, ни о себе. В один прекрасный миг, увидев кровь побежденных животных на песке арены, он вдруг представил себе такого же окровавленного поверженного Палумба. Картинка получилась такой явственной и яркой, что у него закружилась голова.
На уже безопасную арену выбежал Деций.
– Что это с тобой? – спросил он у Готера, видя, что тот шатается. – У тебя всего лишь легкие ранения. Это, наверное, от успеха!
– Не губите Палумба, слышите, не губите, или я…
Готер не успел договорить, Деций уже тащил его с арены прочь; он не хотел ничего слышать.
Спустившись в куникул6, Готер сделал еще одну отчаянную попытку образумить Палумба. Но тот по-прежнему ничего не слышал.
– Ты мне не друг, если не желаешь мне свободы! – оттолкнул бестиария Палумб. В первый раз он был так груб с Готером.
– Ты потерял разум! – только и успел в отчаянии выкрикнуть ему вслед Готер. А тот, с горящими глазами и сумасшедшей улыбкой уже бежал на арену, где его ждал весь Рим.
Готер буквально упал на влажный песок куникула и обхватил голову руками. Посидев так какое-то время, он вихрем подхватился с места и выбежал наружу. Он должен быть рядом! Он должен помочь другу, даже если друг безумен.
А на арене уже кипел бой. Неповоротливый парфянин в тяжелом воору-жении имел все шансы проиграть ловкому, обладающему лишь сетью и трезубцем, Палумбу. Но почему-то не проигрывал, на арене творилось что-то стран-ное. И это было заметно не только Готеру: недоумение явственно читалось и на лицах многих зрителей. Несколько раз нежелание ретиария накинуть сеть на противника было настолько явным, что в толпе послышались громкие возгласы негодования.
И тут Готер увидел Ликию. Она сидела словно каменное изваяние, мертвенно бледная, судорожно сцепив руки, вся во власти дикого ужаса за человека, без которого не мыслила жизни. Ее глаза, полные недоумения и растерянности, отыскали Готера. Их взгляды встретились. И обоим стало еще страшнее.
Тем временем ретиарий вдруг как-то неловко упал, и мирмиллон победоносно занес над ним меч. Колизей на несколько мгновений оказался погруженным в гробовую тишину. Затем цирк дружно взорвался негодующими неистовыми криками. Римляне были обескуражены и разочарованы, и это не сулило ничего хорошего несчастному Палумбу.
Готер вскочил. Он видел лицо поверженного друга – никогда оно еще не было таким счастливым. Он оглянулся и посмотрел на Деция: его лицо было холодно как лики изваяний на порталах храмов. В отчаянии, в какой-то нелепой надежде Готер отыскал взглядом Домициана. Тот развалился на своем сиденье и что-то нашептывал матроне Валерии Катилине. Стало ясно, что судьба несчастного Палумба лишь в руках Деция.
А Колизей бесновался: толпа была разозлена и раздосадована поражением римлянина. Были слышны беспощадные выкрики, свободные граждане Великого города направляли свой большой палец руки по направлению к своему горлу.
В принципе, реши ланиста иначе, с ним бы посчитались и зрители, и сам цезарь. Ему даны огромные полномочия, на то он и являлся устроителем боев и содержателем гладиаторской школы. Но все дело было в том, что он готовился стать сенатором, и поддержка всего Рима являлась ему далеко не лишней…
Ланиста встал. Поверженный Палумб все с той же доверчивой улыбкой смотрел на Деция. Медленным театральным жестом тот поднял руку и направил большой палец по направлению к своему горлу. Готер дико закричал и схватился за голову. Ликия упала без чувств. Толпа ликовала.
Ни Палумб, ни Ликия уже не видели, как парфянин резко приподнял Палумба, и, всадив ему меч над ключицей, пронзил сердце. Не видели они и как мистигофоры – служащие Колизея – потащили окровавленное тело в сполиарий. Толпа, обсуждая увиденное, удовлетворенно расходилась.
День близился к закату. Очередной для многих и последний для кого-то.
Готер пришел в себя. Он увидит завтрашний день. День без Палумба, но с жаждой мести за него.
Все свершилось быстро. И недели не прошло, как подвернулся удачный случай. После изысканного второго завтрака – прандиума – Деций решил осмотреть новых гладиаторов и как-то слишком близко приблизился к виварию, где рыкали три громадных азиатских тигра. Готер распахнул клетку и натравил на него своих полосатых питомцев.
– Парков не обманешь! – прозвучал его тихий торжествующий голос.
Никто и не думал спасать истошно орущего и зовущего на помощь ланисту. В считанные мгновения он был растерзан голодными хищниками.
Готер оказался в Мамертинской тюрьме. Он не был римлянином-квиритом, не был даже свободным иноземцем, он был рабом – гладиатором ланисты Деция. Поэтому и не подлежал суду и юрисдикции претора, а мог быть просто казнен по желанию наследника убитого им хозяина.
В тюрьме царил страшный смрад от нечистот и немытых человеческих тел. В огромном прямоугольном помещении теснились мужчины и женщины, арестованные за самые разные преступления. Некоторые лежали вповалку, изнемогая от боли и истекая кровью после допросов.
Нещадно избитый Готер чудом нашел свободный уголок и привалился к холодной влажной стене. Все тело ныло, а нос, похоже, был сломан. Албанин закрыл глаза. Ему привиделось родное море, розовато-серые скалы, селение, в котором он вырос в кругу большой дружной семьи. Готер вспомнил погибшего за него отца, вспомнил мать, брата и сестер, нареченную с колыбели невесту. Где они? Что с ними? Уже столько лет он ничего о них не знает. Все словно ожило и предстало перед его затуманенным взором. Он мысленно прощался со своей семьей, поручая ее заботе богини Анахиты.
– Албанин Готер! Кто здесь албанин Готер?
Зычный окрик вошедшего в помещение стражника вырвал юношу из прекрасного полусна и перенес в ужасную действительность. Готер привстал.
– Ты Готер? – указав на него кивком головы, спросил стражник. – Встать, когда с тобой говорят!
Превозмогая гнев и боль, Готер встал.
– К тебе пришли.
Стражник вышел, и через несколько секунд в дверном проеме возникла женщина в сером плаще и в надвинутом на лицо капюшоне. Она принесла в смрадную атмосферу тюрьмы резкий запах дешевого благовония эпилиммы. Со всех сторон послышались возгласы, стройная статная фигура приковала к себе взгляды даже умирающих.
Готер стал быстро пробираться сквозь толпу ей навстречу. Он узнал эту женщину.
– Зачем ты пришла сюда, Нубия? Разве тебе место здесь? – с негодованием воскликнул он. Но за сердитым окриком чувствовалась безумная радость от неожиданного свидания.
– Не ругай меня, любовь моя… И не говори больше ничего, а слушай… – И Нубия приложила указательный палец к его губам.– О боги, что же они сделали с тобой!
Быстрыми нежными пальцами женщина ощупала лицо возлюбленного. От ласковых прикосновений стало как будто легче.
– Нубия…
– Молчи, у нас мало времени, – зашептала Нубия, оглядываясь в сторону ушедшего стражника. – Я обращалась за помощью к трибуну Марсилию и консулу Севелу. Все бесполезно. Но, к счастью, в Риме сейчас находится… – Нубия замялась. – Один мой родственник. Центурион Луций Юлий Максим. Через несколько дней его подразделение отправляется в страну, в которой ты родился. В Албанию. Он мне обязан кое-чем… Я очень его просила. Ты уйдешь с ними.
– Что? Я вернусь домой?!
Готер буквально задохнулся. Ошарашенный словами Нубии, он не смог сдержать радости. Еще несколько минут назад в душе он уже готовился к смерти, и вдруг ему говорят о возможности воплотить в жизнь свою давнюю, почти недосягаемую мечту – вернуться домой.
От Готера не укрылось, что Нубия испытывала совсем другие чувства. Она была печальна, в глазах стояли невыплаканные слезы. Готеру тоже вдруг стало жутко. Он вдруг понял цену воплощения своей мечты: разлука с любимой женщиной. Разлука навеки.
А она все говорила.
– Луций скоро купит тебя у племянника Деция, сколько бы тот ни запросил. А может, уже и купил.
– Но… С какой стати…
– Не беспокойся ни о чем. Я все устроила. Все будет хорошо.
– Как же хорошо? Мы же расстанемся?
Нубия приблизила к нему свое лицо и зашептала:
– Такова воля богов. Мы расстанемся тем более, если ты останешься здесь. Только тогда нас разлучит твоя смерть.
В дверях показался стражник. Он подошел к женщине и грубо схватил ее за локоть.
– Уходи! Время вышло.
– Не трогай ее, она сама уйдет! – крикнул ему Готер, но тут же получил жестокий удар пилумом7 по голове. Потеряв сознание, он уже не видел, как женщину грубо вытолкали из помещения. Наверное, в этом ему повезло.
Пришел в себя Готер оттого, что кто-то тряс его за плечи. Он открыл глаза, и в мутной пелене перед ним предстал тот самый стражник.
– Вставай и пошел вон, грязный варвар! – зарычал на него стражник. – Не знаю, за что тебя любят твои варварские боги!
После удара голова у Готера разламывалась от боли. Из раны на затылке все еще текла кровь. Собрав все силы, Готер встал и пошел по направлению к выходу. В последний раз оглянулся он на провожающих его печальными и завистливыми взглядами обреченных людей.
– Да пребудут с вами ваши боги! – проговорил он и вышел.
Свежий воздух пахнул ему в лицо, и он почувствовал, что вот-вот упадет, но кто-то бережно поддержал его под руки. Тяжело дыша и жадно ловя воздух, Готер медленно оглянулся. Это был римский солдат.
– Я вольноотпущенник центуриона Луция Юлия Максима. Ты должен следовать за мной, – пояснил солдат
От Капитолийского холма, на котором была расположена Мамертинская тюрьма, до Аппиевой дороги перед Капенскими воротами, где стояло подразделение ХII легиона Фульмината – манипул центуриона Луция Юлия Максима, был путь немалый. За это время Готер успел узнать от довольно разговорчивого солдата по имени Варнаас, что тот вольноотпущенник центуриона, которого уважает и почитает весь манипул. Что Луций Максим очень храбр и горяч, что он горд и недосягаем для многих даже самых важных персон Рима, что он любит только Великую Римскую империю и презирает варваров. Словом, является истинным римлянином. Готер услышал, что этот военачальник имеет множество военных заслуг, его манипул по приказу цезаря идет в Албанию, с которой у Рима союзные отношения, что цель похода – средоточие римских войск у Каспийского моря. С этой позиции удобно контролировать свободное продвижение римских легионов по союзной Албании к вражеской Парфии, и, в случае необходимости, самим присоединиться к основным подразделениям ХII легиона Фульмината, находящимся в данный момент на территории Парфянского царства.
Когда Варнаас и Готер вышли из Капенских ворот, их взору предстал лагерь в две сотни римских солдат.
– Мне приказано сразу по прибытии препроводить тебя к Луцию Максиму, – сказал Варнаас и повел Готера в палатку полководца – преториум центуриона.
Преториум находился в центре лагеря. У его входа, занавешенного велариумом, стоял солдат.
– Терентус, доложи господину, что я привел переводчика.
Терентус исчез за велариумом.
– Могу дать тебе добрый совет, – быстро зашептал Готеру на ухо Варнаас. – Держись с центурионом крайне осторожно, отвечай лишь на его вопросы… В общем, не забывай, что ты раб.
Появился Терентус и сказал, не глядя на Готера:
– Пусть войдет.
Готер вошел и сразу почувствовал, как его босые израненные ноги окунулись в жесткий с длинной шерстью ковер. За небольшим походным столиком, на котором, кроме меча и ритона с вином, не находилось более ничего, Готер увидел молодого центуриона Луция Юлия Максима. Атлетически сложенный, загорелый, с правильным римским профилем и слегка выдающимся вперед волевым подбородком, центурион спокойно сидел, скрестив руки. Его обветренное лицо покорившего не один варварский край, перешедшего не один горный перевал, видавшего не одно кровопролитное сражение солдата, не выражало ничего. На нем было обычное облачение легионера: кожаный панцирь – лорика – и солдатские, защищавшие от ударов в бою нижние части ног, кожаные сапоги – калиги. У задней стенки преториума Готер заметил прислоненный к ней римский щит полу-цилиндрической формы – скуттум, рядом покоился железный, полусферической формы, шлем.
Готер произнес обычное римское приветствие:
– Salve.
Между тем Луций Максим невозмутимо разглядывал албанина. Его серые, с металлическим оттенком, глаза по-прежнему ничего не выражали.
– Значит, ты и есть тот самый бестиарий, что посмел натравить львов на чистокровного римлянина?
Губы красивого центуриона скривились в недоброй гримасе. Он не сводил своих проницательных глаз с нового раба, словно впиваясь ими глубоко-глубоко в душу Готера. Албанин ответил военачальнику прямым смелым взглядом и прочел в его глазах сильную, ни с чем несравнимую неприязнь. Ощутил он эту неприязнь настолько сильно, что она затмила первое чувство, когда Готеру показалось, что в обращенных к нему словах центуриона, на фоне неприятия и презрения, как-то не очень явно, но промелькнули нотки той разновидности иронии, что сродни одобрительной похвале. Мой новый хозяин противоречив, мелькнуло в голове у албанина. Вслух же он произнес:
– Да, я, мой господин.
Луций Максим сжал губы и покачал головой так, как это делают, когда глядят на некое, по всем признакам явно ошибочно созданное природой, существо.
– Я бы тебя казнил! – сказал центурион.
– Но ты меня купил! – не смог последовать совету Варнааса Готер.
– Молчать! – вскричал центурион и резко встал. – Или я велю тебя высечь!
Готер сделал над собой неимоверное усилие и ничего не сказал. Ему не улыбалась унизительная перспектива исполнения угрозы этого нового господина. Но албанин совладал с собой не до конца. Он вызывающе смотрел в лицо того, кто бесконечно презирал его за то, что он был варваром и рабом.
Центурион снова сел за стол. Некоторое время он, прищурившись, молчал. Затем сказал уже спокойным, но железным тоном:
– Если ты хочешь остаться в живых, то должен оставаться рабом. Лишь в этом случае ты дойдешь со мной до своего варварского края. От каждого хотя бы иногда должна быть польза! Даже от тех, кто рожден не в Риме и приносит много вреда. Твоим делом будет переводить мои слова албанскому рексу8 в его варварской стране. Иди, раб!
И добавил с презрительной усмешкой:
– И учти, тигров мы тут не держим.
Готер вышел, стиснув зубы и сжав кулаки. В этот миг он был уверен, что до Албании ему не дойти, ибо непокорность своим хозяевам и составляла основную его проблему с тех пор, как он стал рабом. Ничего не поделаешь, он был рожден свободным.
И еще одно странное чувство испытал Готер: ему вдруг очень захотелось обратно в тюрьму, где его вот-вот должны были казнить. Уж лучше гордая смерть, чем новые унижения в новом рабстве.
Подразделение ХII легиона Фульмината под предводительством центуриона Луция Юлия Максима отправлялось в Албанию следующей зарей. У Готера были целый вечер и вся ночь на то, чтобы освоиться и вообще осмыслить и осознать так стремительно происходящие перемены в его судьбе.
Сначала Варнаас как следует накормил голодного юношу ржаными лепешками и соленой говядиной. Затем Готеру выдали подержанный пластинчатый панцирь и прочные калиги.
Ночью Варнаас позвал его в свою палатку, и Готер забылся крепким глубоким сном. Грезилась ему нежная рябь родного синего моря, он словно слышал его ровный ропот и крики чаек. А он – маленький мальчик, не устающий лазать с другими мальчишками по скалам, испещренным странными, но такими интересными рисунками. Готер разглядывает их, они забавляют его – здесь самые разные животные, чаще всего они уже пронзены копьями и стрелами охотников, а тут изображения и самих людей. Они то едят, то танцуют, то управляют лодками.
Однажды, когда они с отцом возвращались с рыбалки, он спросил отца:
– Отец, кто все это рисовал?
– Люди, что жили задолго до нас.
– А зачем?
– Ну… Наверное им хотелось, чтобы о них не забыли, – улыбнулся отец.
– И о них не забыли?
– Ну… наверное, нет.
– Отец, а я хочу, чтобы и обо мне не забыли.
Отец засмеялся.
– Тогда пойди и нарисуй что-нибудь.
Только мальчик воспринял шутку отца всерьез… На следующий же день на одной из прибрежных скал появилось изображение всадника.
Из сладких грез-воспоминаний его вывел звук лагерного рожка. Близился рассвет.
Призвав Меркурия, покровителя не только торговцев, но и путешественников, и Тривию, богиню трех дорог, пребывать с ними в походе и дарить свою благосклонность, конники-легионеры во главе с Луцием Юлием Максимом удалялись от Рима по Аппиевой дороге. Над четким построением манипула возвышался значок сигнума – длинное древко с изображением раскрытой кисти руки. За войсковым подразделением, под присмотром нескольких войсковых интендантов, грузно тащился обоз с провиантом.
Готер ехал рядом с Варнаасом и Терентусом. Варнаас без умолку болтал, а Терентус не сводил с нового раба недружелюбного взгляда. В сущности Готеру были безразличны любые эмоциональные проявления и того, и другого.
Готера одолевали тяжелые мысли. Слишком противоречивые чувства он сейчас испытывал! Здесь оставалась его любовь – великодушная Нубия. И Готер не знал, увидит ли он ее еще хоть когда-нибудь. Но одновременно с печалью от разлуки с любимой женщиной ощущал и радость. Сам не зная, как в одном сердце может тесниться два таких противоречивых чувства, он всей душой отдавался второму, радостному состоянию, грезя наяву красочными картинами родного края.
Из глубокой задумчивости его вывел Варнаас.
– Ты что, не видишь? Ведь она зовет тебя!
В самом деле, немного поодаль от дороги бежала женщина и махала ему рукой.
– Нубия! – вне себя от счастья закричал Готер. Под смешки и возгласы развеселившихся легионеров он спешился и подбежал к ней, между тем как четкий строй манипула продолжал мерно двигаться дальше. Луций Максим оглянулся и как-то странно взглянул на женщину, а Терентус последовал за албанином и остановился от него на почтительном расстоянии.
– Готер, мой Готер!
Нубия обняла его и слилась с ним в страстном долгом поцелуе. Оторвавшись от любимого, она стала исступленно покрывать жаркими прикосновениями губ все его лицо, едва сдерживая рыдания.
– Нубия! Моя великодушная Нубия! – только и смог выговорить Готер. Он все крепче прижимал ее к себе, целовал любимые губы и лицо, глотая ее и свои слезы.
Так они и стояли, пока Терентус не начал довольно громко покашливать.
– Иди, тебе пора. Прощай! – с сожалением произнесла Нубия.
– Не говори так. Может, я и вернусь.
– Не вернешься, – покачала головой женщина.
– Я раб того, кто вернется.
– Но ты – не вернешься, – уверенно, будто зная будущее, произнесла Нубия. И быстро зашептала: – Послушай меня, любовь моя. С тобой уходит все то, что было мне свято и дорого. Я остаюсь одна. Но лучше так, чем до собственной смерти проклинать мне из-за тебя Либитину9. Но я знаю, что ты никогда не увидишь больше Рима, принесшего тебе столько бед. Ты не из тех, кто, достигнув мечты, упустит ее. Так что прощай, мой Готер, и вспоминай меня иногда, когда будешь слушать шум своего моря и видеть отражение его в твоем небе. Я бы хотела… чтобы ты видел меня в каждой волне, в каждой заре, в каждой звезде… Возьми это на память. – Женщина сняла с пальца золотой перстень и надела ему на руку. – Не снимай его никогда! Даже тогда, когда будешь ложиться в постель со своей женой…
Слезы снова закапали из ее глаз, в последний раз она прижалась к губам возлюбленного, в последний раз, прильнув к его щеке, вдохнула милый запах. Затем вырвалась из его объятий и, закрывая лицо руками, побежала в сторону Рима.
– Нубия! – закричал Готер и уже было рванулся вслед за ней, но его остановил Терентус.
– Не делай того, что бесполезно, – с истинно римской железной логикой сказал он.
И Готер продолжил путь. Рим оставался позади, а вместе с ним и его горькие воспоминания, и страстная любовь.
Вольноотпущенник Варнаас не покидал Готера ни на шаг, Готер догадывался, что таков приказ центуриона. Несмотря ни на что, Варнаас, как всегда, был разговорчив и приветлив. И того, и другого было чересчур. Не спускал с него сосредоточенных пытливых глаз и Терентус. Такой же вольноотпущенник, он во всем остальном был полной противоположностью своему товарищу: угрюмый, молчаливый и крайне неприветливый. Готеру казалось, что Терентус относится к нему с подчеркнутой враждебностью. Впрочем, и Готер платил ему той же монетой. Ему не нравился этот задира, который, похоже, воображал себя выше него только потому, что был италиком и вольноотпущенником. С Варнаасом же Готер почти подружился.
Удобные дороги кончились, и манипул вынужден был снизить скорость. Ноги лошадей вязли в густой грязи, путь преграждали плотные кустарники. Солдаты часто спешивались и прокладывали путь, вырубая заросли. Следом шли так называемые «основные силы». Замыкало колонну четкое построение арьергарда.
Уже тридцать дней и ночей, как римское подразделение покинуло Рим, тридцать дней и ночей отделяли Готера от Нубии и приближали его к родной стороне.
Несмотря на выносливость и молодые силы, албанин чувствовал себя измученным. Его то и дело подряжали на самые тяжелые работы, связанные прежде всего с рытьем рвов при разбивке лагерей на ночь. За состояние лошадей «основных сил» войска отвечал тоже он. Страдал Готер и от постоянной острой боли: чужая лорика была тесна по меньшей мере на два размера, кожаные ремешки сильно натирали тело, образовывая глубокие болезненные ссадины, которые к тому же разъедались потом.
Варнаас достал ему какой-то весьма дурно пахнущий бальзам и велел смазывать им ссадины три раза в день. Но самое главное, смог раздобыть другой панцирь.
Провиант в обозе заканчивался. Поговаривали, что скоро будет продолжительная стоянка вблизи какого-то селения.
Недалеко от небольшого озерца действительно показалась деревня. Здесь, прямо у подножия горы лагерный рожок протрубил начало саперных работ по разбивке лагеря. И снова Готер был поставлен в строй с теми, кто рыл ров. Усилиями доброй сотни легионеров с внутренней стороны рва стремительно образовался четко организованный лагерь с пересекающимися под прямым углом главными улицами – кардо и декуманус, с форумом, на котором находился преториум, с симметрично расположенными палатками. Палатки, в свою очередь, образовывали правильные кварталы и «малые улицы».
После окончания работ легионеры выстроились на форуме, чтобы услышать распоряжения военачальника. Когда Луций Юлий Максим вышел из преториума, его оглушили приветственные крики всего манипула. Когда центурион поднял руку, воцарилась тишина.
– Слава Юпитеру, хранящему храбрых сынов Великой Римской империи в походах! Слава Меркурию, покровительствующему нам в наших победах!
И снова оглушительные крики легионеров.
Центурион продолжал:
– Жители этого селения относились к нам обычно весьма миролюбиво. Тем не менее, следует соблюдать необходимую осторожность. Выходить за ворота минимум впятером! И не больше, чем на полстадия. Можно купаться в озере, но с условием, что на берегу будут находиться три вооруженных легионера. С заходом солнца все должны быть в лагере. Любое ослушание будет мною строго караться!
Окончание речи военачальника также сопровождалось криками солдат, правда, не столь дружными и восторженными.
Отдав надлежащие распоряжения караульной службе, центурион удалился в преториум.
Готер невольно услышал шепот двух легионеров:
– Слышали? И в деревню-то сунуться нельзя, – недовольно ворчал Кальвидий Рустик.
– Как же! Самому-то, как говорят, безразличны сестры Венеры! Вот и нам мешает! – с обидой ответил Авл Марцелл.
– Сестры? Ха-ха, – засмеялся Рустик. – А я предпочитаю дочерей!
– Предпочитай, кого угодно. Только теперь лишь в мечтах, – разумно заключил Марцелл.
Постепенно сгустилась тьма, лагерный рожок возвестил отбой. Стало тихо. Готеру не спалось, ныли ссадины, которые хоть и смягчал бальзам Варнааса, но до полного выздоровления было еще далеко. Готер вышел на одну из «малых улиц» лагеря и тут же заметил в бликах костров, как из самой ближней к воротам палатки выбрались две тени и, крадучись, приблизились к воротам. Затем одна тень что-то дала караульному, калитка в воротах тихо приоткрылась, и обе тени выскользнули из лагеря. Караульный, как ни в чем не бывало, снова занял свой пост.
– Уж не наши ли это любители Венер? – пробормотал Готер. И тут же перестал о них думать.
На утреннем построении не было ничего необычного, присутствовали все, в том числе и Рустик с Марцеллом. В следующую ночь Готер наблюдал ту же картину. На этот раз он совершенно точно признал в нарушителях Рустика с Марцеллом.
– Да, приятели с огнем играют. Вспомнили хотя бы, что из-за этих-то самых «Венер» и происходили все несчастья на земле, – вздохнул Готер, предчувствуя беду. Ему было жаль незадачливых молодых солдат так же, как неприятен был его хозяин, их центурион.
Все произошло гораздо быстрее, чем даже мог предположить Готер. Буквально на следующее утро на военном построении не оказалось двух солдат. Через некоторое время один из дорожных дозорных легионеров принес весть, что в деревне произошла какая-то стычка, но кого и с кем, он не знал. Луций Максим послал пятерых вооруженных до зубов легионеров в разведку, хотя уже догадывался, в чем дело.
Выяснилось, что местные жители захватили в плен двух римлян,поймав их на ложах весьма податливых жен двух старейшин племени. Наказать римлян селяне не посмели, но зато посмели уповать на справедливость римского военачальника.
В сопровождении двадцати пяти легионеров Луций Юлий Максим вошел в деревню. Глаза его стали еще более стальными, чем обычно, подбородок еще более выдался вперед, губы скривила гримаса, не предвещавшая ничего хорошего. Ему навстречу вышли вооруженные, одетые в боевые косматые шапки и звериные шкуры мужчины племени.
– Мы не хотели крови, мы уже много лет снабжаем важной информацией, едой и питьем проходящие по нашим землям римские войска, но вы обещали не трогать наших женщин! – говорил на ломаном латинском свирепого вида мужчина, по-видимому, вождь.
– Мы тоже не хотим нарушать мира, – ответил римский военачальник. – И я покараю всех виновных, слышите, всех! Приведите сюда моих солдат! Но приведите и этих женщин, ибо так будет правильно.
Через несколько минут перед центурионом предстали Кальвидий Рустик и Авл Марцелл. Без шлемов, в разорванных лориках, они понуро стояли, опустив взгляд. На их телах красовались кровоточащие ссадины. Привели и двух, замешанных в этой интриге, женщин, испуганно жавшихся друг к другу.
– Легионеры! Вы нарушили мой приказ! – прозвучал ледяной голос Луция Максима.
– Прости, мой центурион, – лепетал Авл Марцелл, меж тем как Кальвидий Рустик хранил достойное молчание.
Луций Максим их не слушал. Он перевел взгляд на очень красивых, заплаканных женщин, однако, ненадолго.
– Лучники! – раздался его железный голос.
– Пощади! – все молил Марцелл. – Пощади хоть девиц, это мы во всем виноваты!
– За нарушение моего приказа я караю вас смертью!
Луций поднял руку, и через считанные мгновения два незадачливых легионера и две женщины пали ничком, пронзенные римскими стрелами.
Все молчали, в том числе вождь племени и старейшины. Таково было право воинов Великой Римской империи.
Почистив, накормив и напоив лошадей, Готер присел у костра рядом с Варнаасом и Терентусом. Эти двое как раз обсуждали взволновавшее всех утреннее событие.
– И все же мне жаль Авла с Кальвидием, – сказал Варнаас, ероша остывающую золу обугленной палкой.
– Они сами виноваты, – буркнул в ответ Терентус. – Теперь другим будет неповадно нарушать приказы военачальника.
– Да, виноваты… Но мне кажется, что наш центурион, как всегда, чересчур суров с женщинами.
– Почему это «как всегда»? – нахмурился Терентус.
– Да так… Была одна история.
Терентус внимательно посмотрел на Варнааса.
– Мало кто знает, что он был самым страстным возлюбленным Домиции Лепиды, жены нашего цезаря Домициана, – оглянувшись по сторонам, зашептал Варнаас.
– Да неужели? – ахнул Терентус.
– Истина. Говорят, он ее любил больше жизни… И ни о ком больше и думать не мог! Она вроде тоже сначала его любила, а потом вдруг взяла да и променяла на этого актеришку Париса. Когда раскрылась связь Лепиды с Парисом, последнего постигла страшная казнь10. Это знают все. И лишь немногие знают, что Домициан в своем несчастии рогоносца уже почти вычислил – правда, не без посторонней помощи – предыдущего любовника своей жены, то есть нашего центуриона. Вычислил по последней их ночи – когда Лепида и Луций так громко ругались, что наделали слишком много шума. То, как Луций Максим повел себя потом, недвус-мысленно показывало, что ему совершенно безразлична его судьба: он заперся в своем доме на Каринах – знаешь этот богатый аристократический квартал в Риме? – и тихо погибал от ревности, злости и любви к этой женщине. Помогло ему прови-дение, если так можно назвать обыкновенную девицу из лупанария, его давнюю знакомую. Я даже знаю ее имя – ее звали Нубия. Это она смогла каким-то чудом от-вести подозрения от центуриона, а чудо было самым обыкновенным: она заявила преторам, что в ту роковую ночь, когда ссору Лепиды и Луция Максима слышало слишком много людей, он, якобы, был с ней. Уж не знаю, как ей поверили… Видно, преторы сами этого хотели, не та была политическая обстановка, чтобы казнить богатого центуриона из всаднического сословия. Видно, хоть кто-то, несмотря на мстительное безумие Домициана, еще мог соображать трезво…
– Да, – подтвердил Терентус, – нашего Луция Максима в народе любят.
– Вот именно. Будучи трибуном, он немало постарался для плебеев Рима. К примеру, Флавий Сабин, двоюродный брат нашего цезаря, ничего для них не делал, а был просто жирным добряком. Но когда Домициан казнил его лишь за то, что глашатай оговорился и объявил Флавия Сабина не будущим консулом, а будущим императором, народ Рима был близок к восстанию.
– Верно. Обстановка сейчас в Риме напряженная, – как всегда, лаконично вставил Терентус.
– И я не знаю, – зашептал Варнаас совсем тихо, – застанем ли мы Домициана в живых, когда вернемся.
– И я думал об этом.
– А нашему центуриону на руку, что он не в Риме. Вряд ли в случае повторного расследования, которого могли бы добиться некоторые желающие усугубить смуту в Риме, этой самой… Нубии поверили бы еще раз. Так или иначе, но после предательства Домиции Лепиды наш центурион ненавидит женщин и, поговари-вают, избегает даже общаться с ними. И тут, видимо, не только естественная обида за предательство, но и чувство жестокого оскорбления за то, что его променяли на актера… Лично я его понимаю… До сегодняшнего дня я думал, что его душевная боль утихла. Но, похоже, в лице местных женщин он пытался казнить саму женскую эксцентричную неверность!
– Если ее вообще можно казнить, – вдруг сострил обычно угрюмый Терентус.
Как показала История, Варнаас в своих предположениях оказался прав: во время похода в Албанию и пребывания там подразделения XII легиона Фульмината, манипула Луция Юлия Максима, в 96-м году цезарь Домициан был зверски убит. А заговором руководила его любимая жена Домиция Лепида, с которой он, несмотря на все ее измены, так и не захотел развестись.
Готер сидел ни жив, ни мертв. Только что он по чистой случайности (а может, и нет) узнал от словоохотливого всезнайки Варнааса о роли Нубии в судьбе его хозяина, о том, чем именно был обязан ей центурион. Стало понятно, почему Луций Максим согласился купить его, Готера, у племянника Деция. Узнал он и самое для себя неприятное: Луций вовсе не был родственником Нубии. Как он, Готер, мог поверить в подобный абсурд?! Или просто хотел верить?.. Луций Максим был самым обыкновенным ее клиентом.
Чуть позже к нему подошел Варнаас и тихо сказал.
– Я все знаю, друг. А ты не все. Я присутствовал при разговоре нашего центуриона и твоей Нубии.
Готер вздрогнул.
– Так вот, я понял, что эта женщина настолько тебя любит, что отдала нашему центуриону кучу денег, чтобы тот купил тебя у племянника убитого тобой ланисты. Так что молись отныне не своим богам, что оказался рабом нашего центуриона, а ей!
– Скажи мне, Варнаас…
– Слушаю тебя.
– Есть ли что-либо на этом свете, чего ты не знаешь?
Не почувствовав иронии, Варнаас самодовольно улыбнулся, хлопнул Готера по плечу и пошел к зовущему его Терентусу.
Готер опустил голову на руки. Одна лишь тяжелая мысль владела сейчас им: Нубия отдала центуриону все собранные ею деньги на свою безбедную старость. Ради спасения его жизни.
И еще одно событие произошло во время похода из Рима в Албанию манипула XII легиона Фульмината.
Река, вдоль берега которой они должны были идти, из-за обильных в этом году дождей разлилась слишком сильно. Войску пришлось отклониться в сторону от давно известного маршрута, хорошо изученного в многочисленных военных походах. Узкая кромка суши между рекой с одной стороны и простирающиеся на несколько десятков стадий топи и болота с другой – теперь единственная дорога вперед.
В самом конце опасного пути, когда разлившаяся река заставила римлян двигаться слишком близко от топей, в трясине увяз обоз с провиантом. Десятки легионеров, в том числе и Готер с Варнаасом и Терентусом, безуспешно пытались вытащить его из цепких лап трясины. Это ни к чему не привело – стремительно увязающий обоз накренился, и из повозок посыпались ящики с запасами продуктов, ритоны с водой и вином и другая поклажа.
– Слушайте приказ центуриона! – послышался в общей сумятице голос командира авангарда манипула Эприя Цецины. – Бросьте обоз! Но найдите сундук с деньгами подразделения!
– Я вижу его! – закричал Варнаас и исчез под перевернувшимся днищем одной из повозок. Через несколько мгновений он показался с сундуком, держась за спицу колеса. Вдруг обоз тряхнуло – это резко погрузилась в болото его основная часть. Колесо крутанулось, Варнаас сделал отчаянную попытку удержать сундук, но тот накренился, неожиданно раскрылся, и в болото посыпались переливающиеся на солнце золотым блеском сестерции. Не удержав равновесия, Варнаас опять оказался под перевернутым днищем повозки. Готер бросился за Варнаасом и, держась за протянутую несколькими легионерами оторванную от чего-то доску, с трудом вытащил его, оглушенного, из-под медленно погружавшейся в липкую жижу повозки. Сундук с войсковым сокровищем навсегда исчез в болоте.
Варнаас пришел в себя. Его первыми словами были слова о потерянной казне для их подразделения. Среди легионеров царило всеобщее замешательство: одни громко сокрушались об утонувших деньгах, другие кричали, что центурион изменил приказ и теперь повелевает бросить все – и обоз, который к тому времени и так уже погрузился в болото, и сундук с сестерциями, который исчез еще раньше.
Устав выслушивать от Варнааса нескончаемые излияния благодарности, Готер вдруг понял, что другого шанса может у него больше и не быть. Он незаметно скрылся за густым кустарником и стал быстро пробираться вперед. Это направление было не самым удачным, но единственно возможным – с левой стороны по-прежнему были болота, справа же – та самая река, разлив которой изменил маршрут римского войска.
Выбравшись на сравнительно ровное место, Готер бросился бежать что есть мочи. Шум от возни легионеров все отдалялся, а Готер все бежал и бежал без оглядки, пока путь ему не преградил внушительных размеров гепард, пришедший к реке напиться. Готер остановился, как вкопанный. Как рабу, оружия ему не полагалось, и теперь он замер во власти двух чувств – страха перед нелепой смертью и досады за невезение.
Гепард присел, готовясь к роковому для жертвы прыжку, и взметнулся в воздух. Готер в мгновение ока схватил какой-то валявшийся у ног сук. Он сделал это чисто инстинктивно; будь у него время на раздумье, он бы понял всю тщетность своего действия. Следующее, что услышал и увидел Готер – это визг животного и его падение прямо перед ним. Из горла поверженного хищника торчал пугио11.
Готер стремительно оглянулся. В кустах стоял Варнаас.
– Мы в расчете, албанин. И теперь с чистой совестью я отведу тебя обратно.
– Варнаас…
Готер не любил просить, только в крайнем случае. И сейчас как раз был тот самый случай.
– Варнаас, скажи, что не нашел меня… Я не могу в неволе. Пожалуйста!
– Кому сказать, албанин? Никто и не успел понять твой поступок, – пожал плечами Варнаас.
– Ну, тогда… Что тебе стоит?
– Что мне стоит? Стоит преданности Великому Риму и моему центуриону.
Глаза Готера вспыхнули, кулаки непроизвольно сжались. Его охватило отчаяние, он все понял: его бог Митра отвернулся от него, и если когда-нибудь и вернет Готеру свое расположение, то явно не в этот день.
От Варнааса не укрылось настроение Готера, и он нацелил на него пилум.
– Идем, албанин. Не заставляй меня убивать тебя. Было время, и я относился к тебе по-дружески. Но не теперь!
– Волчье отродье! – воскликнул Готер, вспомнив, что Варнаас был римлянином, а основателя великого города Ромула, по преданию, вскормила волчица. Варнаас гордо считал свой род «потомками» волчицы.
В отчаянии Готер, не обращая внимание на направленный на него пилум, бросился на Варнааса. И получил от бывшего товарища удар пилумом в плечо.
– Я же сказал, без глупостей!
Римлянин заломил раненому албанину руки за спину и повел обратно к войску, которое уже расположилось на равнине для передышки.
Варнаас был непреклонен до конца. Преданность великому Риму и центуриону заставила его доложить последнему о том, что албанин Готер пытался, воспользовавшись всеобщей сумятицей, совершить побег. Центурион назначил Готеру публичное наказание – двадцать пять ударов плетьми. Приговор немедленно привели в исполнение.
– Это вид золотых монет лишил тебя разума? – саркастически усмехнулся Луций Максим.
– Нет, – спокойно ответил избитый албанин. – Всему золоту мира я предпочел бы одну-единственную серебряную монету.
Центурион заскрипел зубами. Он прекрасно понял, что имел в виду поверженный раб: после убийства Юлия Цезаря Брут стал чеканить монеты – серебряные денарии, на которых между двумя кинжалами был изображен колпак свободы, который надевали на раба при его торжественном освобождении.
– Цена свободы – всего один денарий? – насмешливо скривился Луций Максим, не желавший признать, что понял намек.
Превозмогая боль, которая становилась все нестерпимей, Готер ответил:
– Цена денария – свобода!
Примечания:
1. «…он наденет на меня колпак свободы публично» – Во время торжественной церемонии отпуска раба на волю на него надевали войлочный фригийский колпак, который называли «колпаком свободы».
2. Порфир – вид очень ценной вулканической горной породы мелкокристаллического или стекловидного строения с вкраплениями крупных кристаллов часто иного цвета, чем основная масса. Добывалась только в Египте.
3. Ланиста – содержатель гладиаторской школы.
4. Лупанарий – дом терпимости в древнем Риме, от лат. слова «lupa» – публичная женщина.
5. Сполиарий – место в амфитеатре, куда выносили раненых и где добивали еще живых бойцов.
6. Куникул – помещение под ареной.
7. Пилум – метательное копьё, состоявшее на вооружении легионов Древнего Рима
8. Рекс – так римляне называли басилевсов, албанских царей. (На латыни “рекс” – царь).
9. Либитина – римская богиня смерти и погребения.
10. Связь Домиции Лепиды и актера Париса – исторический факт.
11. Пугио – кинжал с коротким широким клинком, подсобное оружие римских легионеров.
|
|
