ГЮЛЬРУХ АЛИБЕЙЛИ

ХОЗЯЙКА

Все, что я описала в своем рассказе – не плод моей фантазии, а итог моих непосредственных наблюдений, полученных, что называется, с карандашом в руке.
В течение трех месяцев мне довелось прожить в доме, где хозяйка – дородная, красивая, напористая, крикливая, сверхактивная женщина, мужчина же, то бишь муж, – пьющий, безответный, натуральный «подкаблучник».
У других, живущих рядом семей, – в принципе, все так же. Разница лишь в деталях: одни жены бьют, другие не столь жестоки, так как их мужья не пьют так беспробудно. Исключений почти нет. И все это соседями, друзьями, родственниками воспринимается философски – он рожден таким, таким и умрет.
А вот женщина!!! Исключение?
Бесхарактерными, хилыми, вялыми, безвольными мужчинами руководят громкоголосые, здоровые, с типично мужским характером женщины.
В одной из «цивилизованных» деревень (да и во многих других!) меня потрясла многоплановость натуры этих женщин. Вне дома, особенно на свадьбах, семейных торжествах такая женщина – ну, просто голливудская звезда! А то и особа королевской крови. Дома же спина, бока, голова перевязаны, работает как вол – тянет цемент, глину ведрами. Нечеловеческий труд нужен для строительства, да и вообще для хозяйства. Большинство таких покидает деревню, где жить уже невозможно, где остаются одни старики, и перебирается в районы, чтобы начать жизнь с нуля.
В доме, где я жила, и муж, и жена все делали наравне, не разделяя работу на мужскую и женскую. Муж, к примеру, доил коров, потом кипятил молоко, тщательно следил за живностью во дворе. Но при этом он – еще и шофер такси. Придя домой, он обязан ежедневно, как говорится, «кровь из носа», положить под клеенку пять-шесть ширванов. Его супруга перед сном тщательно посчитает деньги, и если их окажется мало, несчастный муж будет нещадно бит.
В полдень он, худой, тощий и невзрачный, приходит домой и после небольшой закуски сразу засыпает на жестком топчане на кухне.
Однажды я вошла на кухню вслед за его женой как раз в тот миг, когда она всей силой своей мощной ноги ударила этого маленького, тщедушного человека по его щупленькой спине. Он мгновенно подскочил, виновато улыбнулся и стал быстренько пробираться к выходу. В этот день я увидела его только поздним вечером. Он сидел в одиночестве за небольшим кухонным столом и пил. Я спросила его, почему он позволяет жене так грубо обращаться с ним, почему он не поставит дело так, чтобы она относилась к нему как к человеку.
– Она ведь уже сказала вам, что я – не человек, поэтому так и обращается со мной. А поводом для нее является то, что я пью, – тихо, виновато говорит он.
– А почему ты пьешь? – прерываю его я.
– Я пробовал, честное слово, я пробовал не пить, – оправдывается мужчина, – но ничего не получилось. Когда я не пью, я не могу заснуть, кручусь и верчусь словно змея, а к утру я должен доить коров, а потом садиться за руль. Разве невыспавшийся человек может справиться с такой большой работой?
Побеседовав со мной о своем несчастном житье, он обобщает:
– Меня с ней связывает только сын. Иначе я давно ушел бы, куда глаза глядят.
Но он здорово кривил душой:ему очень даже нравилось, когда они вдвоем шли на свадьбу: она – настоящая королева красоты, восхитительная, высокая, обворожительная, такая обольстительная почти для всех, что не могут оторвать от нее взгляда! Какому мужчине это не понравится, только дураку!
Уже «теплый», он ложится на старый диван и тут же засыпает. Жена, сидя у телевизора в мягком кресле, спиной к мужу, усиливает звук телевизора, чтобы заглушить его храп, и целиком сосредотачивается на турецком сериале. Она ни разу не посмотрит на мужа, не попытается на холодной веранде прикрыть его хоть чем-нибудь. Она сидит как изваяние, воображая, что здесь она – одна-единственная.
Иногда бывает, она заметит, что муж замочил старый коврик, на котором спит, словно собака. Тогда одним движением она смахивает спящего с дивана, отбрасывает в сторону коврик и начинает бить мужа самым безбожнейшим образом. Она даже не стесняется случайно оказавшихся здесь знакомых, соседей; злость ее не знает границ. Свои сильные, совсем не женские удары она сопровождает самыми грубыми, непотребными словами. Слегка успокоившись, она начинает ругаться вообще, безадресно, на свою судьбу и «недоделанного» сына.
Самим популярным в лексиконе является слово «сутенер», что на родном языке звучит и грубо, и многозначно. Она употребляет его ко всем и ко всему: к мужчинам, к женщинам, к родственникам, к животным, к событиям и ко всему миру. «Этот ограшский мир!» – вот слова, вылетающие из уст этого красивого, сильного, циничного существа. Меня приводит в ужас, как она это специфическое мужское ругательство, звучащее на родном языке грязно и скабрезно, применяет даже к единственному сыну-подростку, к сестрам и даже, – о Боже! – к матери!
Однажды я оказалась свидетелем того, как сын и мать сидели друг против друга за кухонным столиком. Сын смотрел на мать глазами, полными лютой ненависти, и тихо почти шепотом говорил ей:
– Ограш – это тот, кто породил на свет таких, как ты…
Я вся содрогнулась от этих слов! Дверь коридора закрылась, и я не услышала продолжения разговора. А вечером жена жестоко выместила свою злобу на муже…
Самым необыкновенным в этой женщине была ее внешность. Высокая, статная, белокожая, с вьющимися светло-каштановыми волосами, она умела красиво одеваться. Когда тщательно одетая, с правильно и в меру наложенной качественной косметикой, она выходила на улицу – вся улица не отрывала от нее глаз, так она преображалась. Смотрели соседи, сидящие на скамейках у ворот, шоферы такси, женщины из открытых окон – все, все. И походка ее становилась легкой, как бы гарцующей, манящей. Больше всего меня поражало, как уважают все вокруг мою хозяюшку: соседи, знакомые, продавцы магазинов, даже контролеры, проверяющие газовые и электрические счетчики – все относились к ней с большим уважением… Я, хорошо знающая ее, все ее выходки и слова, поражалась мастерству быть такой разной.
Дома, когда она избивала несчастного мужа, я ненавидела ее лютой ненавистью; когда она дико ругала вконец одичавшего сына – мне становилось плохо, и хотелось бежать куда глаза глядят. Но я останавливала себя, мне хотелось и дальше наблюдать эти метаморфозы человеческой личности. Мне страшно хотелось понять, когда она все-таки настоящая.
Однажды она позвала меня пойти с ней в ателье для примерки платья. Я очень удивилась, но пошла. С изумлением я наблюдала, как мастерица, шившая ей платье, возилась с ней, выполняя все ее капризы, стараясь угодить во всем, называя ее самыми высокими, нежными и благородными эпитетами.
О, Господи! Ангел и Дьявол. Моя хозяйка отвечала ей так, будто получила уроки воспитания при дворе английской королевы. Я смотрела, удивлялась, восторгалась – мне был интересен этот человеческий феномен.
Многоликость – естественное качество, присущее человеку в процессе обретения им жизненного опыта; все лица становятся твоими собственными, совершенно естественными. Они легко могут переходить одно в другое, а ты уже не можешь жить иначе: не играя, не притворяясь, только с каким-то одним из своих лиц.
Я наблюдала за преображениями этой женщины, ю и вдруг поймала себя на том, что эта психологическая работа приносит мне удовольствие. Я уже не хотела бежать, когда сын с матерью, как два диких зверя, готовы были броситься друг на друга и разорвать на куски. Я вместе со всеми наслаждалась и любовалась, когда эта статная, элегантная женщина, как ангелочек, ворковала с портнихами, соседями, и все они стремились обслужить ее и выполнить все ее просьбы. И вы думаете, это все, что в ней было? Не-ет! Было у нее еще одно лицо, еще один лик, совсем уж потаенный, скрытый от посторонних взглядов. Из всех трех ликов он был, пожалуй, самым важным для нее. Ибо именно на этой волне, на каком-то буквально генетическом уровне шла мощная работа ее мысли над главной задачей всей жизни: вырваться, из глубокой нищеты, вырваться чего бы это ей ни стоило и какими бы средствами ни пришлось этого добиться. Она пускала в оборот потенциально заложенные способности заставлять близких работать на свою идею – слабого мужа, упрямого, поддающегося соблазнам сына. В этой небольшой семье каждый хотел жить по-своему, для себя, и только эта могучая хозяйка могла силой своей воли заставить всех подчиниться главной цели. В течение двух лет авторитарная женщина сумела силою троих членов семьи построить двухэтажный дом, обставить его кое-какой мебелью, зажить самостоятельно и по-человечески.
Я узнала ее прошлую жизнь: она оставила в ветхом доме в страшной глухомани больную и вечно голодную мать, которая даже белый тут с растущего в центре двора дерева никому не отдавала даром. Но этот отъезд для стремящейся к новой жизни женщины был только началом. Она начала сдавать комнаты внаем и брала с жильцов деньги по самой высокой ставке, так как на всей длинной улице она была единственным человеком, который понял, что наступили другие времена, и главный успех будет зависеть от того, как и где обустроить санузлы. Она вложила в ремонт все средства, наравне с мужчинами таскала цемент, украшала туалет, исходя из самых современных эстетических требований. Эта деревенская женщина мечтала о городе, о хорошей квартире в центре, каких живут ее подруги, которые ничуть не умнее и не красивее ее самой. Это была великая цель ее теперешней жизни, а все остальное – тряпка-муж, который не посмеет слово сказать против ее великих замыслов, придурковатый сын, которого она скоро сплавит в армию – было для нее неважным.
Она по-прежнему обзывает домашних привычными словами, колотит мужа, если он приносит хоть на один манат меньше, втихаря называет сына дебилом. Но в магазине, на улице, с соседями она очаровательно улыбается, кокетничает, представляется аристократкой, и любыми путями копит деньги, чтобы как можно быстрей в самом центре города зажить жизнью культурного человека.
Я прожила в этом аду ровно три месяца, молча наблюдая за этим удивительным, необыкновенно сложным человеческим существом, о котором ее родной дядя сказал как-то, зайдя во двор: «Как вы выдержали? Я бы ни одного дня не смог прожить с ней под одной крышей!»
А я прожила, и очень довольна – не потому, что обрела опыт, который подвигнул меня на написание этого рассказа, а прежде всего потому, что своими глазами наблюдала, как в одном человеке, совершенно гармонично уживаются и ангел, и дьявол.

ОДИН ДЕНЬ СЧАСТЬЯ

У меня не просто дурное настроение и жуткое физическое состояние. Я в редкой для меня глубокой депрессии. Кажется, для меня наступает день без музыки. Редкий день, абсолютно лишенный музыки, когда жизнь невозможна. Пустота! Полная пустота! Ни мыслей, ни желаний, никаких ощущений! Живой труп, черт возьми! Живой труп в тупике!
И вдруг, вдруг звонок! Господи, думаю, может быть, он, звонящий, спасет меня? Звонящим оказался знаменитый руководитель знаменитого клуба, расположенного на окраине города, забытого и заброшенного всеми организациями и учреждениями, но живущего и действующего, дышащего весельем и радостью благодаря ему – необыкновенно хитрому, артистичному энтузиасту, влюбленному в свое дело человеку, которого работа в этом маленьком, и, кажется, никому не нужном клубе не просто эмоционально поддерживает, но еще и неплохо кормит. Вот о последнем я всегда мучительно думала: интересно, как ему это удается в наш прагматичный век, когда цена не только самодеятельного искусства, но и настоящего, большого, равняется копейке?
Директор клуба, как всегда, начинает с лести и, как ко всем, обращается ко мне «Наша гордость». И я уже хохочу, и куда девается моя «глубокая депрессия»? Я знаю, зачем понадобилась ему! Я слушаю его внимательно: ага, он приглашает меня на важное мероприятие и даже… присылает за мной машину. Это уже неплохо, думаю я, машина с личным шофером! За рулем не просто шофер, объясняют мне, это профессор. Ах! Даже так? Профессор за рулем! Этот профессор будет вести концерт… Я, конечно, соглашаюсь, хотя мне все еще очень нехорошо, тело ломит, в голове шумит, а настроение хоть слегка и изменилось, но стоило положить трубку, как все опять нахлынуло…
Концерт начался, а я все еще наполовину отсутствую, меня раздражают громкие, несуразные звуки музыки, пустые разговоры, я хочу домой, в свою кровать, заснуть глубоким сном и забыться надолго. И вдруг ведущий объявляет:
– У меня для вас приготовлен большой сюрприз: у нас в зале сидят знаменитые женщины: талантливая танцовщица и педагог Алия ханум и профессор-философ Гюльрух Алибейли. Разрешите сначала предоставить им слово, а потом они… станцуют вместе в честь юбиляра!
В небольшом зале зазвучала прекрасная национальная музыка, я увидела плывущую по сцене известную танцовщицу и впервые смутилась… О! Как восхитителен ее танец и невероятно прекрасна сама парящая женщина! Невольно вспомнились слова Бальзака: «Есть ли на свете что-то прекраснее танцующей женщины?»
Я смутилась, потому что мне, показалось, будто директор клуба специально заставляет нас обеих танцевать, таких разных. Но вдруг какой-то черт дернул меня обратиться к оркестру и громко шепнуть: «Дашты гала!» Я злилась, я сердилась, я негодовала, но, когда зазвучали первые звуки моей любимой танцевальной мелодии, мир куда-то исчез, остались музыка и я! Я не танцевала, я медитировала, медленно и плавно погружаясь в себя, в свой мир, который постепенно преображался, каждая клеточка моего тела обновлялась, как бы пронизывалась музыкой и оживала, поднимала голову и плясала с миллионами других клеточек…
Когда закончилась музыка, я открыла глаза и увидела совершенно потрясающее зрелище: я увидела Алию ханум, прислонившуюся к стенке, энергично хлопавшую, с необыкновенной улыбкой и повлажневшими глазами…
Господи! Она прослезилась от радости!
В зале раздались бурные аплодисменты.
Вдруг из зала на сцену без приглашения вышел небольшого роста мужчина, лет этак под пятьдесят, и буквально закружился в такт мелодии. Лицо его светилось, и он весь был сосредоточен на ритме танца. Музыка закончилась, незванный танцор подошел к краю сцены и поднял обе руки. Раздались настоящие овации. Он сказал:
– Мне немало лет, и я честно признаюсь, что танцую впервые в жизни. А виновна в этом вот эта женщина, – и он показывает на меня!
В зале раздались еще более бурные аплодисменты.
Потом он подошел ко мне, пожал руку и произнес:
– Поверите, я в жизни ни разу не танцевал, я даже представить себе не мог, что умею танцевать! Но ваш танец обжег меня, и ноги сами понесли меня на сцену!
Он как бы извинялся передо мной, а я была вне себе от радости.
Я одобряла, благодарила, всячески расхваливала его «почти профессиональный» танец. Но когда я села, а вечер все продолжался, все пели, танцевали, я ничего не воспринимала – ни возвышенных речей, ни песен, ни прекрасных стихов: я была насыщена музыкой, ритмами моего танца, каким-то необъяснимым состоянием наполненности чем-то неземным, вознесшим меня над всем, что происходило вокруг!
Моя душа потянулась подальше от этого праздника, от этого зала, чтобы сохранить это удивительное, чудесное состояние, чтобы не расплескать ни капельки из него, этого ощущения зарождения в себе какой-то новой жизни. Куда делась моя депрессия, моя жуткая тряска организма, моя безграничная, внутренняя тревога?
Я шла с букетом полевых цветов по длинной, узкой улице имени Зульфи Адигезалова, ведущей прямо к моему дому, шла пешком, без машины… Так всегда водится у ловких организаторов подобных мероприятий: обратный путь – самообслуживание!
Накрапывал мелкий дождь, и я шла уже не танцующей, а поющей походкой. Я шла и в глубине души благодарила за этот день настоящего счастья!..

БЕГСТВО

Стояло жаркое апшеронское лето. Никто ничего не делает – из-за жары невозможно что-то делать. Нас шестеро – двое московских гостей и четверо хозяев: я, муж и двое детей. И дети наши, и москвичи – все довольно взрослые: от семнадцати до двадцати. Целыми днями они торчат в центре виноградника у грубо сколоченной беседки, так называемой «кюлекфиренги», что означает «ветродуй», и болтают; кто-то из них даже покуривает втихаря, кто-то что-то рассказывает, и то и дело раздаются взрывы общего смеха – громкого, заразительного.
Муж, как всегда, улучив момент, укладывается в тени на секи – тенистой веранде и, накрыв лицо газетой, сладко посапывает.
Я готовлю, обливаясь потом в сорокаградусную жару. Стоя у горящей плиты, я, как всегда, одновременно делаю несколько дел: убираю кухню, замызганную со вчерашнего вечера, ставлю на газ воду в большой эмалированной кастрюле для первого блюда; пока вода закипает, готовлю для супа различные ингредиенты и одновременно вожусь с овощами для второго. Все это я делаю очень быстро, чтобы скорее закончить и заняться любимым делом – читать Кнута Гамсуна, которого никак не могу закончить в последние напряженные дни. Когда возня с нарезанием овощей и зелени доканывает меня окончательно, я, не выдержав, выкрикиваю имя дочери. Подбежав ко мне, она довольно вызывающе спрашивает: «Зачем звала, мама?!». У меня мгновенно пропадает охота прибегать к ее помощи, и я бормочу: «Я хотела, чтобы ты помогла мне». «Чуть позже, мама, мы так хорошо играли…» – отвечает дочь. «Ладно, ладно, иди», – говорю я, а про себя думаю: ведь не всегда же приезжают гости, да еще такие. Я стою у плиты и, обливаясь потом, все думаю о недочитанном Гамсуне, об этом руганном-переруганном «реакционном романтике», которого читаешь на одном дыхании.
Во время обеда муж как глава семьи все время пытается бросать насмешки в мою сторону: суп недосолен, котлеты перегорели и во всем повинен «гениальный романтик Кнут Гамсун», отнявший у всей семьи драгоценное летнее время отдыха.
Не знавшие и не читавшие Гамсуна смеются остротам мужа. Ладно, переживу, лишь бы было весело этой компании таких разных молодых людей в столь далеком от центра экзотическом крае. Иногда меня страшно раздражают плоские шутки мужа, и я перевожу разговор на другие темы. Кажется, до него что-то доходит, и во время ужина он уже пытается помочь мне. Но, как настоящий ученый, он все делает медленно, тщательно, системно, аккуратно, и потому медленно.
Вечером, улучив момент, я иду прилечь и беру в руки книгу. Но строчки ползают и витают у меня перед глазами, я слишком устала. Я засыпаю, но буквально через несколько часов, когда ночь плавно переходит в раннее утро, я просыпаюсь и чувствую в душе какую-то странную тяжесть: не то злоба, не то гнев к чему-то, не совсем ясному. Так длилось почти полмесяца: я просыпалась среди ночи в полной тревоге, до утра мучилась и, заснув часа на два-три, просыпалась разбитая и больная, в очень странном тревожном состоянии.
Однажды, промаявшись до шести утра, я решительно встала. Еле слышно собрала вещи и бесшумно открыла дачные ворота с железной задвижкой… Я уверенно шла к электричке – скорее, скорее, подальше от горячего песка, от дурацких подшучиваний мужа и беспечного, безудержного веселья ребят…
На вокзале я купила билет до Ессентуков. Я не знала, куда мне ехать, лишь бы найти глушь и тишину. Ни о чем не раздумывая, я вышла на станции «Георгиевск». Мне хотелось укрыться в совсем глухой деревне, только бы подальше от суеты и суматохи дачи, где невозможно уединиться; я стремилась туда, где можно прочесть хоть одну страницу – именно твою страницу. «Вспомни, – говорила я себе. – Всего несколько часов назад ты была даже не домохозяйка, а домработница – подавала, убирала, мыла, чистила и все это делала механически, а в голове было что-то другое. На этот безумный шаг тебя подтолкнула «твоя книга», – продолжала размышлять я, – это факт, но разве ты знала об этом, когда выделывала все эти фортели?»
Я шла налегке, в моей сумке были только самые необходимые вещи; я шла по Георгиевску и спрашивала у местных, можно ли устроиться на недельку-две. Мне встретилась женщина лет пятидесяти-пятидесяти пяти, очень улыбчивая, приятная. Она сразу согласилась принять меня, но сказала, что она живет не одна, что у нее есть сын, но он работает неделями, дома бывает редко, так что никто мешать мне не будет. Она показала веранду, где спала сама, и две смежные комнаты. В одной из них отдыхал сын, а вторая, с мягким диваном, использовалась как гостиная.
Меня удивляло, что я полностью отключилась от всего, что происходило на моей даче, я как бы стерла вчерашние дни и зажила новой жизнью.
Рано утром я выходила в очаровательный небольшой садик, любовалась множеством гладиолусов, сиренью, георгинами, кустами черной смородины, крыжовника, а вечерами мы мирно беседовали с хозяйкой. Она была замужем, но вырастила сына одна: когда малышу исполнилось три годика, муж уехал куда-то и не вернулся. Вечерами меня тянуло ко сну от божественного воздуха, я сразу проваливалась в сон, но, проснувшись через несколько часов, тянулась к книге. Здесь я вспоминала моих детей, но без обиды, спокойно. Если так грубо, жестоко обходиться с человеком, не позволять ему следить за собой и не давать прочесть две-три страницы любимой книги, он, в конечном счете, постепенно ожесточается и находит выход в подобных выкрутасах. Если вдуматься – это не прихоть характера, это попытка выхода чего-то потаенного, сильного.
Через четыре дня приехал сын хозяйки, очень похожий на мать: небольшого роста, обаятельный, улыбчивый молодой мужчина лет тридцати.
Мы сидели в тени раскидистых деревьев и кустов, пили чай и мило беседовали. Мне было хорошо на душе, никаких комплексов и переживаний. Сын хозяйки вел себя за столом так, будто не я была их гостем, а они пришли в гости ко мне. Сдержанный, скромный парень ни разу не задал мне ни одного лишнего вопроса, от которого я пришла бы в смущение, не затронул ни одну тему, на которую мне не хотелось бы разговаривать. Вот ведь какая чуткость! – подумалось мне.
Скоро ночами начало происходить нечто странное: я стала чувствовать, будто сплю с ним в едином пространстве. Почему-то это случилось, после того, как мы до позднего вечера свободно и весело беседовали будто старые знакомые. Ночью я вспоминала, как мы оба задорно хохотали над анекдотами, которые одинаково любят и в Георгиевске, и в Баку.
Теперь перед сном я думала не о Кнуте Гамсуне, а о нем. И как-то независимо от себя я подняла голову и посмотрела на его закрытую дверь, и, о ужас…
Дверь была приоткрыта, совсем чуть-чуть, но все-таки приоткрыта, и я чувствовала, что ее открыли…
Теперь я ни о чем не могла думать, сердце мое стало колотиться, меня всю охватило странное волнение, с которым я не могла справиться до утра. Я зажгла настольную лампу, взяла Гамсуна и попыталась начать читать, но увы! Все тело горело, а мысли были там, за дверью. Я металась в горящем пламени до самого утра, а за завтраком заметила еле заметные перемены на его лице. Он будто старался не смотреть на меня, а когда шутил, больше смотрел на свою мать. И тогда я поняла, что пока не поздно, пока беда не наступила, надо бежать и бежать немедленно. Не откладывая надолго, я тут же объявила бодрым голосом: «Спасибо за все, мне было очень хорошо у вас, но я уезжаю. Я уже здесь десять дней, к тому же мне скоро на работу…»
Сын хозяйки вдруг как-то резко поднял голову, посмотрел на меня с многозначительной улыбкой, так, что мне стало очень не по себе. Но он тут же улыбнулся очень по-доброму и как-то по-детски, и, сглотнув слюну, спросил: «Так скоро?». «Да! – ответила я. – Я должна, должна уехать. Но прежде я хотела бы сходить на ваш рынок и купить для своих чего-нибудь». Он немного помолчал, а потом промолвил: «Я провожу вас на рынок».
Мы сходили на рынок, накупили всяких местных вкусностей и пошли на вокзал. Он, как прежде, был молчалив и сдержан, посадил меня в купе, вышел из вагона и ждал, пока поезд не тронулся. Поезд уходил очень медленно и тихо, а он все стоял, посматривая то на меня, то по сторонам. Только раз он махнул рукой, когда поезд набирал скорость, улыбнулся, еще раз махнул и ушел.
А я все жаркое лето провела на шумном побережье с недочитанным Кнутом Гамсуном и с опустошенным сердцем…