|
У ручья зачерпнул
Быстро бьющей, журчащей воды.
Как вскипае, гляжу,
Бирюзово-зеленая пыль.
Только жаль, не могу
Чашку вкусного чаю налить
И послать далеко –
Человеку, влюбленному в чай.
Бо-Цзюй-И “У ручья”
Старинная цейлонская легенда
Очень много веков тому назад в далеком индийском государстве, в семье могущественного и прославленного царя Сингхабану родился чудесный малыш, нарекли которого благородным именем Виджайя.
Первенец! Наследник! Земля цвела, и Небо проливало на нее плодородные дожди, ликуя вместе с подданными счастливого царя, пировавшими три дня и три ночи.
Царь раздавал милости направо и налево, прощая осужденных и щедро одаривая слуг, вассалов и вельмож. Глаза людей уставали от пестроты гирлянд, венков и флагов, а обоняние – от аромата благовоний…
И не было в те дни счастливее людей на земле, чем Сингхабану и его красавица-жена…
Шли месяцы, и маленький Виджайя начал проявлять первые признаки своей природы – вздорность, эгоизм и нетерпимость к окружающим. Безобидные капризы младенца со временем уступили место более опасным страстям, и когда Принц подрос, всем, включая отца, стало ясно: это человек порочный, несправедливый и бессердечный.
Он связал свою жизнь с пьяницами и игроками и прожигал ее бездумно, забывши о своем высоком назначении. Долго терпел царь Сингхабану выходки сына, долго надеялся на его духовное исцеление, но все было тщетно: ни наказания, ни угрозы, ни мольбы не могли наставить Виджайю на путь благочестия и смирения.
Принц, словно заколдованный, метался по жизни в необъяснимой злобе, не находя себе места в том мире, где он обитал.
…Наконец, после долгих и мучительных раздумий, царь вызвал сына к себе и сообщил ему о своем решении. Виджайя и семьсот преданных ему вассалов должны были сесть на корабль и навсегда покинуть страну. Царь назначил наследником младшего сына, а Виджайе сказал следующее: «С этого дня ты не сын мне более. Тяжело далось мне это решение, но я – царь, и должен думать о агополучии своей страны. Оставив тебя во дворце и назначив наследником, я погублю свой народ, а небесные правители не простят мне этого. Найди свое место в этом мире и да помогут тебе хранители вселенной».
Как ни старался царь сдержать слезы, это было ему не под силу. Удивительно, но мятежный сын его также сотрясался в рыданиях, стоя перед ним с поникшей головой и закрывая ладонями свой грешный лик.
Долго скитался принц Виджайя со своими товарищами по волнам океана в напрасных поисках пристанища. И когда силы их были на исходе, когда в безнадежности своего положения ни один из них уже не сомневался, дозорный разглядел на рассвете одного из дней полоску берега, зеленевшую на горизонте.
Так Виджайя с товарищами прибыл на Ланку.
Летописцы утверждают, что точно вычислили дату этого чудесного избавления, и совпадает она с 12 июня, если исчислять это по календарю, при-нятому теперешними людьми.
…Едва сойдя на берег, принц пал ниц, целуя благословенную землю, даровавшую ему спасение, и в это же мгновение увидел представшего перед ним старца, облаченного в белоснежную одежду. Это был посланник Небесного Хранителя, который пообещал Виджайе покровительство и защиту в ознаменование того, что вновь прибывший обрел новую родину, и в надежде, что, покаявшись, он станет новым человеком. И вправду, Виджайя словно преобразился в одно мгновение. Благородные слезы брызнули из глаз его, очистив и обнадежив его душу. Слезы эти, упав на землю, осчастливили этот остров, и с тех пор люди называют его просто «Благословенный остров» – «Шри-Ланка». Став первым царем Шри-Ланки, Виджайя правил мудро и справедливо и основал целую династию великих правителей. С тех пор прошло много столетий, но даже простая сборщица чая расскажет вам, что по сей день, каждый год, 12 июня, принц Виджайя сходит с небес, чтобы оросить своими волшебными слезами плодородные чайные плантации во имя процветания своего народа и самого главного богатства, которым он обладает: чая – напитка богов.
Рассказ о том, как Виджайя посетил чайный домик
японского сегуна
В тот странный день, 12 июня 15…года великий сегун Токугава Иеятсу пребывал в чрезвычайно неприятном расположении духа. Много проблем тревожили его ум, много забот было возложено на его плечи. Целая страна ожидала его решений, и он знал, что только он, Токугава Иеятсу, ответственен за ее безопасность и процветание. Его рука вздрагивала при воспоминании об этих загадочных пришельцах-португальцах, корабли которых так бесцеремонно хозяйничали у берегов Японии. Он пытался не думать и о восставших монахах, с которыми тоже надо было решать что-то. А тут еще, как назло, эта история с Минамото, любимым племянником Оды Набунаги – ближайшего соратника и лучшего военачальника сегуна. С того дня, как ему донесли о предательстве Минамото (а прошла уже неделя), сегун потерял сон. Не в его правилах было тянуть с решением, но этот случай был особенным. Минамото принадлежал к одной из самых почитаемых семей сегуната. Этот клан неистово боролся за восхождение к власти самого Токугавы и к вопросам чести относился особенно рьяно. Как этот доблестный воин, столь красивый и благородный, так много раз доказывавший свою храбрость, мог подвести сегуна в самый сложный и ответственный момент? И что побудило его, племянника самого Оды, связаться с предателями?! Неужто он, великий сегун, недостаточно поощрял и любил Минамото? Он отдал ему в жены самую красивую и благопристойную девушку Эдо (Токио). Он доверил Минамото своих лучших самураев, а значит и самого себя. А теперь это неблагодарное создание, испепелив в огне предательства все понятия чести, благородства и клановой преданности, погубило и себя, и свою семью…
…Очнувшись от раздумий и решив покончить с этой пыткой, сегун отправился в чайный домик на берегу домашнего пруда в надежде, что «садо» – дорога чая, поможет ему устоять перед взглядом Минамото, когда тот услышит свой приговор. В домике уже все было готово к чайной церемонии. Скромно и традиционно, как любил сегун. Фасолевая паста-анко, да и пирожные из риса. Токугава залюбовался чайником, который по преданию принадлежал легендарному монаху Эйсею. «Чудесный предмет, – подумал сегун. – Жаль только, что сегодня он не принесет мне радости!». Доложили о приходе Минамото. Тот вошел. Он был сдержан, как всегда, а взгляд его выражал глубокое почтение и безмятежность, присущую юности. Присел, ответив на приглашение. Полнейшее молчание, как подобает чайной церемонии, угнетало самого сегуна, но, казалось, никак не беспокоило Минамото. «Мое последнее чаепитие с этим мальчиком, который для меня был почти как сын», – подумал Токугава и отпил глоток любимого зеленого чая. Отпил и зажмурился. Чай подействовал как-то странно. Будто полную чашку перца проглотил. Открыв глаза, сегун встретился взглядом с Минамото, таким же безмятежным, но абсолютно всепонимающим. Сегун сразу почувствовал, что этот воин уже знает о доносе и подготовился к сэппуке – торжественному самоубийству. Однако юноша был слишком хорошо воспитан и горд, чтобы даже под угрозой смерти оправдываться или что-то объяснять. Токугава отпил второй глоток зеленой жидкости, которая опять произвела какое-то необычное воздействие на его организм, заставив снова закрыть глаза. В голове пронеслись воспоминания…
Молодой Токугава, тогда еще простой воин, гостил в доме Набунаги. К нему подбегает пятилетний мальчик, протягивает свою пухлую ручонку, в которой лежит рисовый шарик. Этот мальчик – Минамото. Рисовый шарик – его любимое лакомство. Но, восхищенный доблестным Токугавой, мальчик готов пожертвовать всем, чтобы обратить на себя внимание самурая…
Сегун открыл глаза. «Я рано старею, – подумал он. – Надо взять себя в руки. Но слезы уже текли из очей, и он, Великий и Непобедимый Токугава, не мог их сдержать. «Плохой чай! Испорченный!» – гневался про себя сегун, но пил и пил его без остановки. А опустошив весь сосуд, уже ясно осознавал, что должен подумать о судьбе Минамото еще несколько дней. Он не хотел ничего решать сегодня. По всему его телу разлилась удивительная усталость, и ему захотелось лишь одного: поверить в то, что его любимый и верный Минамото никогда не сходил с пути самурая.
…А еще через несколько часов к сегуну привели непотребно напившегося португальского офицера, не имевшего понятия о коварстве местного сакэ. Он проклинал всех подряд и, заикаясь, бормотал что-то о заговоре своего начальства против доблестного Минамото с целью ослабления самурайской гвардии сегуна…
Рассказ о том, как Виджайя предстал перед очами
английской дамы
Леди Вивиана Сеймур была весьма педантичной дамой. Как, впрочем, и подобало женщине ее круга и воспитания, супруге члена парламента и представительнице одной из самых аристократических семей. «Мы – горстка английской аристократии и не имеем права подводить касту», – часто повторяла леди Сеймур и на свой манер всегда старалась следовать этому лозунгу. Вот и сегодня, во вторую среду месяца июня, 12 числа, леди Сеймур, даже несмотря на тяжелую задачу, выпавшую на ее долю, совершенно вовремя, а именно в 5 часов вечера, уже находилась в маленькой чайной, недалеко от Риджент парка в ожидании своей кузины Лидии Кросби, с которой она общалась крайне редко. «По вине ветреной Лидии, конечно же!» – объяснила сама себе этот факт Вивиана Сеймур. Однако встречу в далекой от посторонних глаз чайной назначила она сама, не желая быть замеченной в обществе кузины, что не вполне отвечало, по ее понятиям, требованиям хорошего тона. Лидия запаздывала, что, впрочем, не вызывало у леди Сеймур никакого удивления. Ох уж эта Лидия, с ее идеальной безответственностью! С этой ее привычкой совершать бездумные и экстравагантные поступки, одним из которых был брак со странным типом по имени Арчибальд Кросби. Выйти замуж по любви! Да еще и за художника!!! Вы слышали что-либо подобное? Возмутительно, и как-то даже по-предательски. Так подвести свою семью, которая столько сделала для тебя! Вот и сегодня леди Сеймур снова (в силу своей ответственности и благородности, естественно) должна была жертвенно вмешаться и открыть глаза Лидии на все происходящее. Это поручение, полученное на семейном совете, леди Сеймур, несмотря на всю деликатность и пикантность ситуации, конечно же, выполнит, как всегда, безукоризненно. Самое страшное, чего леди Сеймур боялась всю свою долгую сорокалетнюю жизнь – это толки и пересуды. Ведь даже похороны можно обставить по всем законам хороших манер. А сплетни – это уже стихия, которой леди Сеймур не могла управлять никак. Именно поэтому Вивиана обязана рассказать Лидии об ужасающих слухах, проникших в наиболее уважаемые салоны Лондона и касающихся безобразных выходок ее «благоверного» Арчи, беспардонно нарушающего традиции английской знати и связавшегося с какой-то третьеразрядной балериной славянского происхождения.
Лидия все не появлялась, и леди Сеймур решила заказать чашечку чая, чтобы скоротать ожидание. День стоял пасмурный, обещал начаться дождь, и леди Сеймур порадовалась, что предусмотрительно захватила пальто. Отхлебнув глоток на удивление странного, горьковатого чая, она стала наблюдать за сгущавшимися облаками. Они стремительно меняли форму. Одно из них, особенно «шаловливое», вдруг, быстро изменившись, приобрело вид головы какого-то человека. «Заметно, что индус», – подумала леди Сеймур, отметив у странного облака наличие чалмы с пером. «Индус» тем временем стал дико гримасничать и улыбаться, обнажая белоснежные зубы, сверкавшие меж толстых губ. Вивиана ни на миг не могла усомниться в том, что улыбка толстогубого облака предназначалось именно ей. Но, одновременно, это было так несуразно…
«Жаль, что не захватила свое успокоительное! От всех переживаний последнего периода я теряю самообладание и психологический баланс», – подумала леди Сеймур. «Индус» же тем временем неожиданно сменил настроение: физиономия его приобрела невероятно печальное выражение, и он внезапно разрыдался, разбрызгивая слезы в такт грому и молниям, потрясшим и ослепившим город. Рыдания облака Вивиана почему-то восприняла как должное, нисколько им не удивившись.
За всю свою жизнь леди Сеймур впервые испытала странное чувство, названия которого она не знала, так как никогда ранее не сострадала другим существам. Видя в небе горько плачущего индуса, она вспомнила свою кузину. «Бедная Лидия! – подумалось ей. – Наверное, вот так же рыдает целыми днями. Почему она не поделится своим горем? Ведь должна же она помнить, как они любили друг друга!» Леди Сеймур вспомнила детство, когда они отдыхали на курортах Тосканы. Вспомнила их отцов, служивших вместе на Цейлоне. Вспомнила все то, о чем забыла давным-давно. Вивиана поискала глазами индуса. Тот исчез, зато дождь лил как из ведра. А леди Сеймур окунулась в воспоминания и пила странный чай в полном оцепенении, пока ее не окликнули. В дверях чайной стояла Лидия, стройная и красивая, в точности такая, какой была двадцать лет назад. Огромные голубые глаза ее сверкали искренней любовью, и она, устремившись к Вивиане, заключила ее в объятья. А Вивиана почему-то прятала лицо, прижимаясь к груди своей кузины, и рыдала, содрогаясь всем своим телом…
…А потом, когда было выпито немало чашек чая, когда две эти женщины исчерпали все воспоминания о счастливой юности, леди Сеймур, к своему громадному удовольствию, услышала от Лидии веселый и ироничный рассказ о похождениях некоего Майкла Кресли – приятеля Арчибальда Кросби, сбежавшего в Париж с румынской певичкой месяц назад, но не выдержавшего прелестей беспутной жизни и покаянно вернувшегося к оскорбленной супруге.
Рассказ о том, как Виджайя появился в городе ветров
Командир объявил о приближающейся посадке, и Джавид выглянул в иллюминатор. Внизу уже виднелись крыши абшеронских дач и до боли знакомые нефтяные вышки. Но он с отработанной быстротой подавил в себе все внезапно зародившиеся сантименты и удовлетворенно улыбнулся. Улыбнулся только себе, так как являлся единственным пассажиром своего собственного самолета. В эту минуту Джавид нравился себе как никогда. Собранный, максимально сосредоточенный, одетый с иголочки, красивый и здоровый. И несметно богатый. Он подумал, что схож с «Великим Гетсби», вернувшимся в родные края через много лет, чтобы бросить вызов всем снобам на свете, унижавшим его когда-то своим пренебрежением. Или эдаким новым Монте-Кристо, разве что прибывшим разве что не морем, а буквально «свалившимся с неба». «Что за пафос, – пронеслось в голове. – Держи себя в руках! В конце концов, ты не собираешься никого убивать или уничтожать. А разорить?! Хм, было бы кого! Ты хочешь лишь разок их увидеть. И пусть они посмотрят на тебя. И пусть она, Марьяша, встретится с тобой глазами и пожалеет о своем выборе. Горько пожалеет. Пусть все они испытают ту же зависть, жгучую и угнетающую, что испытывал ты когда-то. Теперь жалеть их будешь ты. Пожалеешь с полдня и снова исчезнешь. Поставь точку в этой истории и живи, наконец, нормально и полноценно. Забудь эти восемнадцать лет, когда, просыпаясь каждую ночь от одного и того же жуткого сна, ты обливался слезами ненависти к этим папенькиным и маменькиным сынкам, родившимся с серебряной ложкой во рту. Что они сделали, кроме того, что появились на свет? Им и аристократические фамилии, и уважаемых и благородных родителей, и хорошую школу, и самую лучшую девушку на всем земном шаре! Им к тому же не чуждо и милосердие! Всегда готовы помочь бедному однокласснику, отстающему второгоднику, которого только и терпят в школе потому, что жалеют его мать, буфетчицу-инвалидку из пригорода!...
Он и не заметил, как сел самолет. Только когда помощник-секретарь стал подобострастно шептать ему что-то своим постылым елейным шепотом, Джавид выпрямился и равнодушно взглянул на нудного работника. «Все ли готово? Вы уточнили место и время встречи?» – спросил он сухо. «Конечно же, Джавид Аскерович. Все, как вы просили, – нудил колючий голос. – Они через два часа будут вас ждать». «Уточни еще раз, я не хочу промахов», – буркнул Джавид и вышел из самолета, сразу же пересе в машину, ожидавшую у трапа. Через тридцать минут он был уже у могилы матери. В первый раз за последние восемнадцать лет с тех пор, как похоронил маму, единственного человека, связывающего Джавида с этим ненавистным местом. И уехал навсегда. Уехал, не попрощавшись ни с одним из этих ничтожеств, называвших себя его друзьями. Уехал, потому что не мог больше притворяться. Потому что один из них, известный щеголь и красавец Алик, отнял у него ее, Марьяшу, девушку, ради которой он был готов на смерть. А ему оставалось лишь вкалывать по десять часов в профилактории, а затем возвращаться в сырую квартиру к умирающей матери. И они – эти «слизняки», еще приходили и приносили свои идиотские подачки, не понимая, как унижают его.
Джавид оторвал взгляд от надгробья и быстрым шагом направился к машине. Время пришло, они, наверняка, уже ждут его. Еще через двадцать пять минут он был у ресторана «Сахил» на бульваре, где и была назначена встреча. Джавид намеренно выбрал это место. Отец Тимы частенько водил их в детстве сюда кушать мороженое, а после они бегали по бульвару за Тимкиной собакой – бешеным ирландским сеттером, которого нужно было обязательно выгуливать часами. О такой собаке Джавид мог только мечтать тогда. «Видели бы они сейчас мою псарню!!!» – усмехнулся он и почти весело зашагал к ресторану…
Через несколько часов Джавид снова сидел в самолете, пытаясь восстановить все детали своей встречи с друзьями, завершившейся так неожиданно. Он помнил, как подсел к столику в чайхане. Помнил, как не узнал их, а скорее догадался кто есть кто. Алик был абсолютно седым и исхудал до неузнаваемости. Тима изменился меньше. Он как-то странно топтался, вскочив при его появлении. Помнил их смущенные лица. Помнил, как спросил про Марьяшу, которую он не нашел за столом, и услышал о тяжелой болезни, внезапно приковавшей ее к постели четыре года назад. Помнил себя, сухого и напряженного в начале встречи. Помнил еще, как отпил чаю, поданного ему в маленьком «армуды». Ах, да, тот странный чай! Он был каким-то острым, словно сильно наперченным. Чай сдавил ему горло, усилил жажду. Джавид вспомнил понемногу, с какой жадностью он выпил целый чайник, вспоминал, с каким беспокойством смотрели на него Алик и Тима, когда он с предательскими слезами на глазах слушал рассказы ребят об их жизни за прошедшие годы.
Тима похоронил обоих родителей, сдавал отцовскую квартиру какой-то иностранной фирме и жил в семье сестры, работая в небольшом банке. Так и не женился, утверждая, что не может себе этого позволить. Алику пришлось продать квартиру, чтобы как-то осилить лечение жены и воспитание двоих подрастающих детей…
Дальше все происходящее Джавид вообще помнил, как в полусне. Он вдруг неожиданно стал называть Алика Алишкой, как в глубоком детстве. Начал упоенно и радостно врать о цели визита на родину. Сообщил, что откроет в Баку крупный филиал своей всемирно известной фирмы, руководить которой будут именно они – Тима и Алишка. Вспомнил Джавид и ту безумную надежду в глазах Алика, когда тотчас же при нем позвонил к своему врачу в Цюрих и договорился о лечении Марьяши в лучшей клинике Европы.
Сейчас, в самолете, Джавид понимал, что именно это внезапное необъяснимое изменение в планах и было истинной причиной его приезда в родной город. Восемнадцать лет горьких и недобрых размышлений улетучились, пропали, канули в лету! Он попросил помощника соединить его с Тимой. Тот ответил сразу, и голос его, казалось, помолодел за последние несколько часов.
«Старик! – кричал Джавид счастливо. – Я только вспомнил, сегодня 12 июня – твой день рождения! Надо было мне напомнить! Ведь я всегда дергал тебя за уши в этот день, а сегодня смог бы проделать это сорок один раз. Но ничего, сочтемся. У меня есть просьба. Я помню, что в вашей семье все мужчины женятся поздно, но ты дошел до предела, старик. Срочно займись поиском невесты. Вернее, невест. Я тоже решил остепениться. Перевожу основные дела в Баку, женюсь…Короче, брат, я возвращаюсь. Возвращаюсь к вам. Возвращаюсь, потому что роднее вас у меня нет никого на этом свете».
Поговорив с Тимой, Джавид вскочил с места, похлопал обалдевшего помощника по плечам и ласково попросил того подать себе стаканчик хорошего крепкого чая.
Выдержки из трактата о правилах заваривания и употребления чая, написанного неизвестно когда и неизвестно где некой престарелой волшебницей
1. Важнейшее правило: для заваривания чая надо выбирать исключительно самый лучший и дорогой сорт цейлонского чая. (Или любой другой вид чая, попавший Вам под руку).
2. Наиважнейшее правило: для чайной церемонии необходимо облачиться в настоящее шелковое кимоно. (Или в любую другую одежду из вашего гардероба).
3. Архиважное правило: к выбору партнера или партнеров по чаепитию необходимо относиться ответственно: нельзя пить чай с тем, кто этого не достоин.
Количество участников
1. Чай в одиночку.
Пьющий чай в одиночестве получает уникальную возможность углубиться в самого себя, пофилософствовать, принять и полюбить себя таким, какой он есть, и наполниться оптимизмом. Чай с самим собой – все равно, что взгляд в зеркало, когда то, что ты видишь, тебе очень нравится.
2. Чай вдвоем.
Чай вдвоем устраняет недоверие и подозрительность. Двое под воздействием этого божественного напитка устремляются навстречу друг другу, открывают свою душу и обнажают чувства. Закадычные подруги расскажут свои сокровенные тайны, влюбленные признаются в вечной верности, а отец с сыном поймут друг друга и сократят пропасть, лежащую между поколениями.
3. Чай втроем и более.
Чаепитие втроем и более – это настоящее веселье. «Долой грусть» – словно заявляют участники этого процесса. Действо это может сопровождаться музыкой и песнопениями, когда все участвующие, как правило, добры и беззаботны, а хозяева – радушны и щедры. Желательно, однако, при этом не забывать об «Архиважном правиле», упомянутом выше.
Если этот трактат вызывает недоверие или усмешку, читателю предлагается незамедлительно проверить справедливость вышеизложенного с помощью устроения чаепития с любым количеством участников.
Не верите? Так проверьте! Успеха!
З В У К И А Ф Р И К И
Ночь
Стояла тихая и темная ночь. Такой темной ночи я не видела никогда раньше в своей жизни. Темнота завораживала, предоставляя волю самой смелой фантазии. Зрение как бы перестало существовать, а слух, таинственным образом обострившийся в разы, напряженно ловил каждый звук. И сколько их было, этих звуков!
Отдаленных и близких, над головой и под ногами… А я могла лишь гадать в благоговении о том, что хочет поведать этими звуками она – Великая Африканская Саванна.
Нас привезли сюда к ночи специально, чтобы мы могли начать наше двухдневное путешествие-сафари ранним ноябрьским утром. Все знали, что встать надо в пять утра, но о том, чтобы отправиться на покой, не было и речи: кто же пропустит ночь у костра в кенийской саванне, когда это может оказаться единственным шансом пережить хотя бы подобие романтической авантюры, знакомой нам, разве что, по полузабытым приключенческим романам.
Не ведая, что «день грядущий нам готовит» и куда в конце концов нас заведет нереально молчаливый проводник-кениец, мы вспоминали Майн Рида и Жюля Верна, благодаря судьбу за это сладостное неведение, лишавшее сна и будоражащее мозг. Одно было ясно уже в ту ночь: мы не будем разочарованы. Нас ждет неизведанное, невероятное!
То, что я увидела и услышала, выйдя на рассвете из палатки, мне вряд ли удастся облечь в слова.
Красно-золотая земля, ярко-синее, невообразимо низкое небо, до которого, казалось, можно дотянуться рукой, и абсолютно круглый горизонт. И опять эти звуки! Но отличные от тех, что я слышала накануне. Теперь это были звуки дерзкие, пронзительные, торжествующие, словно те, кто их издавал, возвещали: «Вот оно, утро, и оно наше! Мы пробудились с первыми лучами солнца и теперь, до его захода, никто не помешает нам жить так, как мы хотим!»
А я начала свой первый день в саванне с того, что попросила Бога не дать мне забыть ни одной детали, ни одного штриха из всего того, что предстоит увидеть.
Картинки менялись стремительно, как в кино: стада зебр и антилоп, семейство обезьян с привычно наглым выражением мордашек, грифы, зловеще притихшие на ветках, бегемоты, лениво выползающие из водоемов… Львиный прайд во главе с гривастым папашей томно растянулся на песке, безучастно поглядывая в нашу сторону. Но не дай Бог никому поверить в это мнимое безразличие!
Маленькие жирафчики, растягивая ножки, семенили за мамашами, срывающими с верхушек деревьев свой завтрак. Хотелось смотреть на это бесконечно, но наш проводник почему-то спешил, нетерпеливо повторяя, что мы должны успеть к водопою.
Водопой в саванне – это не только утоление жажды. Это и ритуал перемирия, «остановки огня». Здесь вы можете увидеть льва рядом с антилопой, вместе склонивших головы к воде. Здесь чита (иначе гепард) вряд ли набросится из-за куста на зебру, а грифы и гиены не ищут падали: все, даже самые коварные и прожорливые, соблюдая удивительную солидарность, просто пьют воду вместе. Таков непреложный закон – великий Божественный закон, продиктованный Матерью-Природой, почитаемый животными и начисто забытый людьми.
Во второй половине дня мы немного сбились с пути и набрели на владения читы – умной хищницы, зорко охраняющей свои владения. Не испытывая особой радости от встречи с нами, чита, втянув в нерешительности носом воздух, стала медленно удаляться.
А мне отчаянно захотелось крикнуть ей: «Постой, не убегай, ведь мы с тобой одной крови!» Но я промолчала, то ли осознавая, что в миг откровения не гоже пользоваться цитатами даже таких любимых авторов, как Киплинг, то ли понимая, что чита все равно не может ответить. А если бы и могла, то ответ ее был бы нелестным для моего племени.
Она рассказала бы, что охотится только тогда, когда должна выжить сама и прокормить своих неокрепших детенышей – не в пример нам, убивающим из жадности, страха и ненависти или «на всякий случай!» Она бы поведала, что когда хочет есть, берет столько, сколько ей надо, не больше – не в пример людскому племени, хватающему все без разбора, впрок, нарушая гармонию, царящую в окружаемом мире. Мне показалось, что во взгляде читы было сомнение: а на самом ли деле мы с ней одной крови?..
Последним обитателем саванны, с которым я встретилась, был одинокий слон, возникший ниоткуда и косящий глазами в нашу сторону. Он как бы предупреждал, что видит и слышит все происходящее. И мы, защищенные винтовками проводников и броней автомобилей, были в его глазах лишь белыми уродцами.
Слон был огромен и мудр, как этот мир; потрескавшиеся бивни и ободранные уши свидетельствовали о немалом драматизме его славной судьбы. Он был невозмутимым и ничему не удивляющимся старцем, в глазах которого при желании можно было бы прочесть всю историю этой саванны, этой страны, а может и всего мира. В те минуты я уверовала, что он стоял здесь вечно. А пока он стоял…
Пока он стоял, в Кении побывало немало пришельцев: племена из Эфиопии, затем люди из дельты Нила, Васко да Гама в 15 веке привел сюда португальцев, нагрянувших в поисках наживы.
Их сменяли арабы, персы, пока в XIX веке британцы не установили здесь свое экономическое владычество. И тогда для местных племен, главным и наиболее многочисленным из которых являются масаи, наступили не самые легкие времена. Они утратили свое былое могущество и ушли в резервации. К ним в деревню мы и отправились на следующий день, навсегда распрощавшись с саванной.
Деревня
Наши машины остановились возле ряда редких сухих веток, символически обозначавших вход в деревню. Вначале мы увидели маленьких и совершенно раздетых детей, гурьбой выскочивших нам навстречу, но не решавшихся подойти близко. Затем вышел высокий и изящный человек, возраст которого определить было невозможно. Он знаками пригласил нас войти внутрь, и мы последовали за ним.
И я наконец увидела их. Масаи. Настоящие масаи! Они были такими, какими я всегда их представляла, такими, как я читала о них в книжках. Мужчины, держа огромные длинные копья, склонили головы в знак приветствия, сохраняя выражение строгого достоинства. Всех их отличали высокий рост и особая худоба, не имевшая ничего общего с болезненной истощенностью.
Это было племя «прыгунов». Самый удивительный человек этой группы стоял в центре. Одет он был ярче и красивее остальных, а его длинные волосы были украшены особенным способом. Высоко над головой он торжественно держал зонт – зелено-красно-белый, с хорошо знакомой нам надписью «Fuji». Переводчик торжественно представил его как вождя племени, несколько дней назад похоронившего отца и вступившего вместо него на престол.
Как я поняла, этот зонт, скорее всего подаренный ему заезжим туристом, являлся для вождя определенным символом власти – таким, какого нет здесь ни у кого другого, жезлом, показывающим всем, кто здесь хозяин. В этом нелепом и несколько наивном облике вождя с зонтом в руке было столько гордости и величия, что сомнений не оставалось: перед нами настоящий африканский король!
Затем мы увидели женщин, наголо остриженных, с огромными каменными серьгами в ушах. Эти камни свисали до плеч, образуя огромные дыры в мочках, придавая облику местных дам особый экзотический шарм…
Гостеприимству масаи не было предела! Мы должны были зайти в каждую хижину и посидеть там хоть несколько минут, дабы не обидеть хозяев. Нам усиленно предлагалось угоститься кровью живой коровы из трубочки, которую вонзали ей прямо в артерию. Однако коров это не слишком беспокоило, они было покорны – привыкли, видно, к такому своеобразному обращенью.
А потом начались танцы. Женщины громко и протяжно пели на родном «суахили», мужчины высоко подпрыгивали, стараясь превзойти друг друга. Нас тоже пригласили принять участие в танцах. Начали мы робко, как бы подсмеиваясь над собой, а потом это нас так увлекло, что танец стал своеобразной медитацией: мы прыгали, подскакивая без остановки, сбрасывая с себя груз накопленных где-то далеко отсюда проблем, абсолютно сливаясь в странных движениях с милыми, по-детски наивными масаи.
Вождь стоял в стороне, величаво держал над головой зонт, с гордостью и умилением любуясь своим талантливым и гостеприимным племенем и тем, как счастливы сейчас белые люди, посетившие его дом…
Через день мы уже отдыхали на одном из роскошных курортов побережья рядом с Момбасой. Клиенты фешенебельного отеля, где мы остановились, в основном – благополучные европейцы – с восторгом смаковали немыслимые фруктовые коктейли, вяло и снисходительно аплодируя местным артистам, исполнявшим что-то из африканского фольклора. А я, покачиваясь в гамаке, глядела на лениво проплывающие облака, вспоминая саванну с ее настоящей и правильной жизнью…
Я готовилась к своему возвращению в самое опасное место на земле – городские джунгли.
|
|
