|
Вы прекрасны всегда! Во всех своих проявлениях, какими бы они ни были! Как трудно порой сделать свой выбор. Мы ждём момента, ждём с большим нетерпением, когда сможем вернуться домой, зарыться лицом в волосы любимой женщины и хотя бы на миг забыть ту – другую. Страшную, грязную, уродливую и такую ненасытную. Требующую от тебя всё больше и больше сил, здоровья, нервов. Она не оставляет тебя, даже когда ты с любимой женщиной. Она всё время рядом с тобой. Всё время. И наступает момент, когда ты оставляешь любимую и опять устремляешься в её объятия. В объятия страшной, всепоглощающей, ненасытной.
Имя её – Война!
Мама Женя
Когда в середине 1992 года она появилась в батальоне, ей было чуть за сорок. Она добровольно вступила в батальон со своим младшим сыном Тарланом Керимовым. Все бойцы батальона были добровольцами, и Тарлан, только отслуживший в советской армии, был самым молодым. Ему было чуть за двадцать, но он хорошо был развит физически и хорошо знал боевую технику. Евгения Владимировна Семыкина, по мужу Керимова, была коренной бакинкой, прекрасно владела азербайджанским и имела большой стаж работы медсестрой. В батальоне её звали Мама Женя или Шаргия хала, раненые – ана. Её старший сын Фиридун ещё раньше ушёл добровольцем на фронт. 25 апреля он неожиданно приехал в отпуск из Шуши, но был беспокоен, мрачен и всё время повторял: « Неспроста нас отпустили в отпуск. Неспроста…» Не догуляв отпуск, он через три дня вернулся в Шушу и погиб 8 мая…
И вот теперь на место старшего встал младший сын вместе с матерью. С самого начала в батальоне не было той чёткости и дисциплины, которые появились после первых боёв в Физули летом 1992 года. Работы хватало на всех с лихвою, и медикам в том числе. После первого боя в Говшатлах люди поняли, что такое война на самом деле. Шелуха быстро отсеялась, и остались те, кто действительно пришёл воевать. Потом были ещё бои, но люди остаются людьми, и когда у Тарлана наступил день рождения, ему подарили самый естественный в таком случае подарок: мину от 82-миллиметрового миномёта с нацарапанной дарственной надписью. Осенью 1992 года батальон прибыл в Кубатлы. Разместившись в здании детского садика, батальон занял оборону на Топ Агаче. Откопали линию обороны, разместили посты. 11 октября Тарлан заменил заболевшего товарища и выехал с группой Эльхана Овчуева на разведку. С Овчуевым из учебки прибыли ещё трое бойцов. Прибыла с группой и медсестра. Стройная, моложавая женщина в камуфляже упросила начальство взять её на войну в одну часть с сыном Эльханом Гусейновым. Стоя рядом, они больше походили на брата с сестрой, чем на мать с сыном. Вот только седая прядь волос у Нурджахан показывала окружающим, что ей пришлось пережить на войне. И вот теперь две матери ждали возвращения своих сыновей. Не дождались. Близ села Топатадж машина попала в засаду. УАЗ был подорван. Чудом уцелели Тарлан и контуженый радист. Тарлан успел сообщить по радио о случившемся и о том, что его зовут по имени, и он идёт к ним. Когда на место засады прибыла группа поддержки, они нашли радиста в бессознательном состоянии, много стреляных гильз от автомата, лужу крови и следы волочения чего-то тяжёлого. После долгих поисков группа была обстреляна и вынуждена была отступить. С того дня Тарлан считается пропавшим без вести. Всё это время, до сегодняшнего дня, мама Женя живёт надеждой, что Тарлан вернётся. И во время войны, и после самые разные люди продолжают его искать.
Прошло три года, мать вернулась с войны. Дочь Жени Валида продала свою квартиру около Театра музкомедии и с согласия матери и супруга поехала со своей девятимесячной дочкой Натаван и двумя нанятыми в Краснодаре помощниками в Армению – искать брата. Благо, фамилия у неё в паспорте была русская, место прописки – Краснодар. Валида искала его в районе Спитака, расспрашивала о Тарлане военнопленных. Это не осталось незамеченным, о цели её приезда стало известно, и Валида, спрятавшись с дочерью в багажном отсеке, улетела в Киев, а оттуда – в Баку. В батальоне несколько раз велись переговоры об обмене пленными, пару раз поступали обнадёживающие сведения о Тарлане, но на поверку оказывалось, что это не так. В 1994 году один посредник из Ноемберяна сообщил, мол, напал на след Тарлана. Врал – хотел узнать, кого предложат взамен. Ответили – ереванец Гурген. Тогда посредник признался: Тарлан не найден, есть женщина из Ходжалы с тремя детьми. Мама Женя сама поехала в село Чилингяр близ Кубы, где жили родственники этой женщины. Хотела обрадовать: ваша Мехрибан нашлась. Ей ответили: муж Мехрибан женился, живёт в Баку. Помощи от него не жди… Женя вернулась в батальон и сказала своим: «Надо менять, детей жалко, нет у них отца».
Рано утром 18 октября наши бойцы были выбиты рязанскими десантниками со своих позиций. Наши откатились метров на триста и стали вгрызаться в каменный грунт. Отступать нельзя: сзади село Башарат, а там и до Кубатлов рукой подать. Люди были наперечет, и командир отправил маму Женю на базу за боеприпасами. Уже стемнело, когда она возвращалась на позиции. Водитель повернулся к Шаргие:
– Ана, подожди в кабине, а я пойду, узнаю дорогу. Не дай Бог, заедем к «хачикам». Вот будет подарок, – и, прихватив автомат, ушёл.
Мама Женя вышла из машины, разминая затёкшие ноги. Во всё более плотнеющих сумерках она услышала шарканье бредущих по склону людей и метнулась к кабине за автоматом. Вооружившись, укрылась за крылом и стала терпеливо ждать. Вскоре в поле её зрения стали по одному появляться сол- даты, неторопливо бредущие вниз. Увидев их опознавательные знаки, мама Женя успокоилась и вышла им навстречу:
– Добрый вечер, солдатики. Не скажете, куда это вы идёте?
– Салам, ана, – ответили первые, поравнявшись с ней. – Домой идём, в Башарат.
– Как домой? – удивилась мама Женя. – На передовой у нас людей-то на два глотка осталось.
– Нет, мы пойдём, уже темнеет…
Мама Женя резко передёрнула затвор автомата и залегла между колёсами машины, направив ствол на солдат. «Допетрила, – как позже вспоминала она, – но совсем из головы вылетело, что брось в меня гранату – и готов вход в метро. Глубокий, но безлюдный». Вдобавок из лощины донёсся вой шакалов: условный знак противника. Недолго думая, мама Женя дала первую очередь под ноги солдат, а вторую, извернувшись, в сторону лощины. Минут пять они внимательно смотрели друг на друга, не решаясь предпринимать дальнейшие действия, а потом один из них заскулил:
– Ай арвад, бурах бизи, бизим вахтымыз гуртарды!
«Лучше бы они мне этого не говорили, – вспоминала мама Женя, – нельзя такое говорить матери, потерявшей двух сыновей. Я решила: умру, но не пропущу. Надо будет, подраню одного из них. Пыталась пристыдить, упрашивала. Вижу – не помогает. Тихо, шаг за шагом приближаются ко мне. Предлагают автоматы – единственную ценность на войне: «Возьми и пропусти, командиру скажешь, что не догнала. Пожалей, у нас дети и жёны, да и кто мы против наёмников». Уговаривая, приближались.
Мама Женя дала очередь над головами так, что могла кого-то ненароком и задеть. Тут появился водитель. Быстро смекнув, в чём дело, закричал:
– Вперёд! На линию огня! Марш юхары!
Без особого восторга побрели назад, в душе проклиная женщину с автоматом. Однако на следующий день, как раз к концу окончания « рабочего времени», башаратцы, поднаторевшие на ошибках, по одному оставили позиции и вернулись домой. Их линия обороны несколько отличалась от войсковой, проходя через под – жилки и не затрагивая ни души, ни сердец, пролегая далеко внизу, по околице сво- ей деревни.
Самые жестокие бои были в Тер-тере. Батальон бросали на самые опасные участки фронта. В одном из таких боёв подорвался на мине командир взвода Маариф Нуриев. Приданные сапёры сбежали, и взвод оказался на скате хребта Агдаря, в предутренней темноте, на минном поле с «путанкой». Взвод встал: ни вперёд, ни назад. Мариф стал делать проход, чтобы вывести людей из-под огня. Снял несколько мин, но одна всё-таки спряталась. Грохнул взрыв. Чудом его вытащили с поля боя и отправили в госпиталь. Мама Женя сопровождала раненых в госпиталь. Маарифу врачи сказали: «Надо резать ногу, всё разворочено». Она отбила Маарифа у врачей и повезла его в Баку. Пять месяцев она боролась с врачами, не давая им ампутировать ногу. Врач Ахмедов заявил, что аппарат Елизарова стоит 12000, и мать стала собирать деньги по предприятиям, по знакомым и незнакомым людям. Потом был военный госпиталь, куда его устроили под видом Национального Героя! И ещё четыре месяца операций и лечения. « Он наркоман, он всё время кричит!» – заявила как-то одна из нянечек. « Вас бы туда, посмотрели бы мы, как вы кричать будете». Сейчас этот парень ходит на своих двоих, чуть прихрамывая на одну ногу.
Потом объявили перемирие, и мама Женя, Шаргия хала, уволилась из армии. Сейчас работает на скромной работе, ездит на все встречи по обмену пленными по линии Красного Креста и ждёт, что всё-таки наступит тот день, когда её сын Тарлан вернётся домой.
«Комбатша»
Она родилась в Москве. В ней смешалась кровь русских дворян и кавказских беков. Когда она, уже будучи студенткой художественного училища, гордо шла по улицам нашего южного города, все встречные мужики оборачивались ей вслед, любуясь её точёной фигуркой, осиной талией и длинной чёрной косой ниже спины. Потом была счастливая супружеская жизнь. Вместе с мужем, киноооператором, она побывала в разных уголках тогда ещё нашей общей страны. Через некоторое время муж умер, и она долго жила одна, оставаясь при этом независимым человеком. И вот когда наступил идеальный возраст для женщины, те самые десять лет от двадцати девяти до сорока, она встретила на своём пути обыкновенного капитана советской армии. Он ухаживал за ней по-офицерски и предложил разделить с ним жизнь в дальневосточном гарнизоне на границе с Китаем. Друзья собрали её в дорогу, умудрившись запихать в чемодан даже ковёр. В гарнизоне, помимо создания уюта и кулинарных изысков, она прошла «курс молодого офицера», научившись неплохо стрелять и водить танк и БМП. Пребывать в укрепрайоне, состоящем из двух пятиэтажек и казарм и китайцами через реку было скучно. И муж, написав рапорт и получив «добро», отправился в Афганистан. Жена вернулась в Баку, два года ожидая его приезда из командировки. Из Афганистана он привёз четыре Красные Звезды: три советские и одну афганскую и пару контузий. Теперь можно было думать о продолжении службы в более цивильных условиях, и они какое-то время прослужили в Прибалтике, в Ризе, в семи километрах от Германии. И опять мужа отправляют в командировку. Но её деятельная натура не позволяет ей сидеть, сложа руки, и Мила становится радиотелефонистом, получив звание сержанта. А когда жёны офицеров выбирают её председателем женсовета, тут уж её кипучая энергия, наконец-то, находит свой выход. Женщина – лидер, поддержанная другими женщинами, да ещё с таким характером, всё равно, что ядерный реактор. Не зря её побаивался сам командир части. О, Женщины! Женщины! Затем перевод в Германию. И попадают они в славный город Дрезден. Что ещё нужно художнику для полного счастья? И всё свободное от службы время, ну почти всё, она проводит в Дрезденской галерее. Сколько интересных работ было сделано в это время. Да ещё и общественная деятельность. Но на то она и жена командира отдельного разведбата.
Настало смутное время развала, распада, разбега и ещё чёрт знает чего. А тут ещё призывы: «... возвращайтесь на родину, мы создадим лучшую армию в мире, Родина ждёт вас!» Как всякий патриот, муж возвращается в Баку. И здесь происходит парадокс. Как его не хотели отпускать из рядов советской армии, так не хотели принимать в ряды азербайджанской! Больших сил и нервов стоило получить под командование рейдовый отряд. И только потом, на его базе создавался отдельный батальон. Профиль – разведка. Штат еще не был утвержден, когда часть направили в Физули. Первые бои. Первые потери. Первые победы. Жена была рядом, в соседней деревне, в семье друзей. Если ничем не могла помочь, то хотя бы находилась рядом.
Ситуация складывалась всё сложнее и сложнее, и второй выход батальона осенью 1992 года в Кубатлы был посерьёзнее. И противник посерьёзнее – рязанские ВДВ. Условия жизни тяжёлые. Да и с питанием иной раз были проблемы. Заплесневевший чёрный хлеб и вздутые банки рыбных консервов. И в один прекрасный день, после всех этих «деликатесов», приезжает Мила и привозит здоровенную кастрюлю долмы и огромный таз домашних пирожков! Вот уж был пир на весь мир. Как назло, в этот вечер не было света, а может, оно было и к лучшему, и один из офицеров, поблагодарив хозяйку праздника, заметил:
– Это хорошо, что нет света. Видели бы вы наши руки. Мы только что сменились с позиций.
Через несколько дней был бой, а ещё через несколько дней на базу привезли тела наших солдат. Долго ещё у всех перед глазами ползали трупные черви и преследовал запах, который ничем нельзя было забить. Может быть, это стало последней каплей в чаше терпения. Во всяком случае, Мила решила сопровождать мужа на все выходы в зону боевых действий.
Весной 1993 года батальон прибыл в окрестности Гёй-Гёля для ведения разведработы.
Условия были сложные и на фронте, и вообще в стране. В положенные сроки задача была выполнена, и батальон ждал команды на возвращение в ППД. В один из дней комбат сказал жене:
– Через пару дней уезжаем в Баку. А сейчас собирайся, съездим в гостевой домик недалеко от Гянджи. Искупаемся по-людски, отдохнём чуток.
Сказано – сделано. Отправились комбат с женой, Лютый, Доцент на проверку радийки, стоящей недалеко от гостевого домика, и полковник из Народного фронта. День был тёплый и располагал к отдыху. Доехали быстро. Одноэтажный домик уютно расположился в бамбуковой рощице. В доме были две большие комнаты. Окна и двери выходили на обе стороны. Во дворе, в нескольких метрах от домика, на белой стене был нарисован булаг и чуть ниже кран, вода из которого по нарисованному водопаду сбегали вниз и лениво текла по искусственному руслу в небольшой декоративный бассейн. Тропинки были выложены булыжником. Около бассейна стояла беседка, рядом – скамеечки и декоративный фонарь, задумчиво освещающий кусок двора. Весь двор, исключая стоянку для машин, был засажен бамбуком. Бамбук был ещё молодой, но рос часто, и вся эта рощица смотрелась очень даже симпатично. Атмосфера уюта и спокойствия царила в этом миниатюрном райском уголке. Банный процесс ещё до конца не закончился, когда зазвонил телефон. Позвали полковника. Он как-то сразу засуетился и, ссылаясь на родственников, резко заторопился домой.
– Я быстро съезжу и к вечеру вернусь, а вы меня ждите.
Каждый занялся своим делом, Доцент отправился на радийку. Часа через три-четыре все чистые, пообедав, вкушали ароматный хорошо заваренный чай. Опять зазвонил телефон. Комбат выслушал и положил трубку:
– Что-то долго нет нашего полковника, да и стреляют со стороны аэродрома, – обратился он к Лютому. – Собирайся, поехали.
Как потом выяснилось, на аэродроме действительно началась какая-то заварушка. Это было время сложных решений и выбора.
Водитель открыл ворота, вывел машину на улицу и стал готовиться к выезду. В домике осталась Мила с Реськой, немецкой овчаркой, вывезенной щенком из Германии. Машина отъехала было, затем тормознула, и в домике появился Лютый:
– Мила ханум, на всякий случай возьмите мой пистолет. Мало ли что... – и положил на стол свой ПМ. – Что-то у меня сердце не на месте.
Машина уехала. Стемнело. Прошло немного времени, и Мила собралась спать. На душе было неспокойно, и Мила легла, не раздеваясь. Реська улеглась на коврике у кровати, но почему-то периодически подскакивала и подбегала к окну. У Милы ещё мелькнула мысль: «Эльдар, что ли, приехал?» Вдруг Реська сорвалась с места и с лаем кинулась к окну. И тут Мила увидела, что какой-то мужик подтягивается на руках на решётке, пытаясь заглянуть в окно. Мила подскочила, быстро натянула сапоги, подала команду Реське, чтобы та оставалась на месте, и закрыла дверь в спальню. Потом выскользнула во двор, успев взять только пистолет и «даже не захватив сумочки»! О, Женщины! Женщины!
С чалмой из банного полотенца, благо, оно было тёмно-синего цвета, она проскользнула в заросли бамбука и присела, опершись спиной о стену. В это время один из «гостей» обошёл вокруг домика. Это был тот самый бородач со шрамом на лице, который заглядывал в окно. За ним появился ещё один мужик. Он распахнул калитку, и внутрь скользнули ещё два силуэта, сразу же побежавших к запасному выходу из домика с другой стороны. Один из пришедших осторожно двинулся в сторону бамбуковых зарослей, подсвечивая себе фонариком. Мила шевельнулась, и у неё под ногой предательски хрустнул бамбук. Мужик резко повернулся и дал короткую очередь из автомата в сторону Милы. Она присела. Пули веером прошли над головой, едва её не задев. «Гость» прислушался и медленно пошёл на хруст. Мила с ужасом поняла, что он идёт в её сторону, и не просто идёт, а идёт её УБИВАТЬ!!! Нужно обладать недюжинной силой воли, чтобы в такой момент с воплями не кинуться убегать как можно дальше от этого места, а тем более женщине. Мила уняла бившую ее дрожь, прицелилась как можно тщательнее, благо, силуэт был ясно виден на белой стене дома в свете горевшего около беседки фонаря. Она задержала дыхание и несколько раз нажала на курок. Одна пуля попала нападавшему в плечо. Он схватился за рану и, грубо выругавшись четырёхэтажным русским матом, заорал:
– Ребята, здесь засада!
Затем выпустил ещё одну очередь, на этот раз длинную, и присоединился к ретировавшимся подельникам. Стало чертовски тихо. Мила решила выбраться из бамбуковых зарослей. Сердце бешено колотилось и, казалось, хотело выскочить из груди. На ватных ногах она добралась до скамейки. Села и «вошла в ступор», держа в руках пустой пистолет. Через какое-то время она услышала звук подъезжающего УАЗа. Она еще не оправилась от шока, и Эльдар говорил ей ласковые слова, одновременно пытаясь разжать ее сведённые судорогой пальцы. Потом она увидела его встревоженное лицо и рядом лицо Ильгара. Ей стало спокойно, и она отключилась. Её бережно перенесли в комнату, уложили на кровать и долго пытались привести в чувство. А потом отпаивали горячим чаем с коньяком. Подошедший Доцент стал задавать «интересные» вопросы.
– Мила ханум, а вы где сидели? А как он стрелял? А сколько раз?
– Пойди в бамбуковую рощу, посчитай дырки от пуль.
Тот долго всё рассматривал, цокал языком, а потом сказал:
– А вы на поражение стреляли!!!
–А ты как хотел?! Там расстояние метров пять было.
Когда все немного успокоились, комбат дал команду собираться домой. Во избежание каких-либо эксцессов УАЗ поехал не по трассе, а какими-то задворками и только через полчаса выехал на трассу. Все молчали, только Эльдар приговаривал:
– Если бы я только мог предположить такое, я бы тебя никогда здесь не оставил. Тем более, что мы ехали отдыхать, и никто не взял автоматов.
А подумать надо было. На то ты и командир...
Лето 1993года. После сдачи Агдама батальону была поставлена «гениальная» задача: своими силами взять город. Естественно, это была заведомо невыполнимо. Расположившись в предместье города, в одной из деревень, батальон занялся своей разведкой. Бойцы жили в здании школы. В соседнем крыле располагалась другая часть. И если бойцы той части питались где придется из котелков, то наши принимали пищу в открытой палатке, сидя за столами. Мало того, Мила взяла под контроль работу столовой, и каждый день на столах бойцов были не только салфетки, но и маленькие букетики полевых цветов, чего бойцы и командиры соседней части ну никак не могли понять. Незаметно наступил 1994-й. Чертовски тяжёлый для всех год. Враг всеми силами рвался к Тер-теру. Здесь были самые трудные бои, самые тяжёлые рейды в тыл противника, самые большие потери. И с самого начала до самого конца, до вывода батальона в Баку в ноябре месяце, Мила была рядом с командиром, всячески помогая ему. При необходимости она сидела в радийке на связи, во время тяжёлых боёв, когда на базе не оставалось практически ни одного человека, она «рулила»: отправляла машины с боеприпасами, встречала убитых и раненых. Когда во время одного из боёв местный житель, которым потом занималось особое управление, поджёг склад боеприпасов, и приехавшие по вызову пожарные расчёты боялись близко подойти к огню, она вдвоем с вызванным ею командиром тянула тяжёлый шланг и заливала огонь. Патроны разлетались во все стороны и по всем законам войны, законам физики, теории вероятности, не могли не попасть в этот тандем. Но почему-то, я не знаю, почему, может быть, так было угодно Богу, ни один в них не попал! Хотя прямо за их спинами вся стена столовой была иссечена пулями! Было ещё много разных эпизодов. Потом было перемирие, возвращение на базу в Баку, но до самого конца Мила оставалась «комбатшей».
Любимая
Самое главное для солдата, когда дома его любят и ждут. Старый долго собирался на эту странную войну. С одной стороны, он понимал, что нужно защищать свой дом, а с другой – он видел абсолютно безразличное отношение к ней других людей. И он периодически менял своё решение. «Я иду в Карабах», – сообщал он дома, приводя жену в определённое состояние. Через несколько дней он говорил: «Нет, никуда не пойду. Мне это надо?» Ещё через несколько дней: «Нет, я пойду, надо помочь ребятам». Спустя пару дней: «Нет, не пойду. Война, всё-таки... Чёрт его знает, что там будет». Это продолжалось в течение месяца, пока жена не сказала: «Знаешь что, у мужчины должно быть одно слово». На что Старый радостно сообщил: «Вот теперь я иду!» И пошёл. Сначала это была просто работа: с утра ушёл – вечером пришёл. Разве что форма с погонами. Но в конце июня – первый выход в зону боевых действий. Первые обстрелы, первые бои, первые потери. Время летело незаметно. Накануне своего дня рождения он сообщил домой, что, «поскольку сейчас на боевых тишь да гладь, да божья благодать», он приедет домой с группой офицеров. Дома стали усиленно готовиться, но «надобно ж беде случиться» – буквально накануне начался бой. Перед вторым боем на «аэродроме подскока», на снарядных ящиках с холодным соусом, в черноте августовской ночи мужики звякнули кружками с тутовкой. С утра начался второй бой. Длился он довольно долго, так что на базу вернулись глубокой ночью. Дома гости, прождавшие виновника торжества аж до следующего дня, только разошлись, как появился Старый и заявил: «К вечеру придут люди». Подхватила жена сумки и скорее на базар. Когда подняли третий бокал и молча, стоя выпили, у неё в голове билась одна мысль: «Кого из них в следующий раз не будет за этим столом?» По возвращении с боевых опять собрались в доме у Старого, и как-то само собой сложилось так, что все прибывающие из зоны боевых сначала заезжали к ним в дом, приводили себя в порядок, отдыхали и только потом разъезжались по домам. И жёны, и матери офицеров тоже привыкли к тому, что Людмила в курсе всех дел, и старались у неё узнать о судьбе своих мужчин. А она, даже зная, что идут тяжёлые бои, всегда успокаивала их: «Всё хорошо, все живы, здоровы, скоро приедут». И это не были просто слова, она действительно чувствовала всех этих людей. Было в ней что-то ведьминское, в хорошем смысле. Иначе как объяснить такие факты? За четыре года войны у Старого были моменты, когда он говорил командиру: «Надоело всё! Домой хочу!» И командир отпускал его из какого-нибудь района на побывку на пятнадцать, восемнадцать, самое большее на двадцать четыре часа. Порой этого времени хватало на то, чтобы заскочить домой, перекинуться парой фраз, поцеловать жену и детей и лететь обратно. А порой не успевал даже войти в дом, о чём-то поговорить, как сбегал вниз по лестнице к стоящей «под парами» машине, возвращающейся обратно в войну. Но когда бы он ни заскочил домой, его всегда ждали горячая ванна, чистая подшитая форма и горячий обед с горячим чаем! Старый никогда не планировал свои поездки. Всё происходило спонтанно. Порой, всего за полчаса до отъезда, он не знал, что поедет. А про телефон и говорить нечего. Его просто не было. Как можно такое предугадать? Но жена на все его вопросы отвечала: « Я чувствовала, что ты приедешь именно сегодня». Вот так, господа! Кто из вас может этим похвастаться? Никто...
Как-то раз одной из групп, работающих в зоне боевых действий, понадобился некий документ. Командир со Старым отсутствовали в городе, а с базой не было связи. Дозвонились Старому домой. И вот поздним вечером, «одолжив» мужа подруги, Людмила отправилась на такси разыскивать тогда ещё неизвестно где расположенную часть. Изрядно поплутав, они нашли-таки ее и передали просьбу начальнику штаба. Тот явно собирался заняться этим вопросом с утра. Но Людмила настояла, чтобы меры были приняты немедленно. И начштаба был вынужден заняться этим вопросом вплотную. После нескольких похожих ситуаций злые языки, а они всегда найдутся, стали говорить, что жена Старого руководит работой вместо него. Бог с ними. На то они и злые языки. В один из дней группа должна была отбыть для выполнения очередного задания. Старый ехал представителем штаба. Но оказалось, что сосед Старого по лестничной площадке отмечает день рождения. Есть такая поговорка: «Лучшие родственники – это соседи». Они хорошо знали офицеров отдела Старого, и сосед много помогал части, вплоть до предоставления вертолёта. И вот теперь Гюля пригласила всех на день рождения мужа. Отказаться было невозможно, да и день такой – первое апреля! И Старый решил выехать на несколько часов раньше. Командир дал добро. И вот перед домом Старого остановился санитарный УАЗ, и из него стали вылезать люди, обвешанные оружием. Все соседи были заинтригованы. День рождения удался на славу. Офицеры позволили себе выпить по чуть-чуть. Только офицер, ведущий машину, пил сок. В какой-то момент одна из подруг Людмилы зачем-то вошла в квартиру Старого, а затем позвала его жену. «Иди, посмотри на свою маму». Пошли посмотреть. Представьте себе, в коридоре ахмедлинской квартиры у одной стены стоят: автоматы, пулемёт, гранатомёт, лежат плавжилеты с гранатами, а напротив них, на маленькой скамеечке восседает тёща Старого. «Зачем ты здесь сидишь? Что случилось?» «Ничего, просто я охраняю оружие. Мало ли что», – прозвучало в ответ. Вот такая тёща у Старого.
Незаметно пролетело время, и вот уже нужно выезжать. На прощание Гюля вручила каждому молитву на азербайджанском, а Людмила – на русском. Эти молитвы прошли с мужиками всю войну. Да, были ранения, были контузии, но все они остались живы. Людмила собрала отъезжающим «сухой паёк». Но те шумно стали возражать: «Да зачем это? Мы и так наелись. В крайнем случае, по дороге чего-нибудь купим. На трассе всю ночь работают точки общепита». Людмила настояла. Каково же было удивление офицеров, когда, то ли по причине позднего времени, то ли по какой другой, все кабачки на трассе закрыты. Жуя бутерброды с колбасой, мужики дружно вспоминали жену Старого добрым словом. Мудрая женщина.
Из командировки в Агдам Старый вернулся с подозрением на желтуху. Его тут же отправили в больницу к «желтушникам». Устроили его прекрасно в палате с телевизором, и каждый день жена приезжала и потчевала его блюдами, предназначенными для такого случая. Когда выяснились результаты анализов, «желтушники» недоумевали: «Что ты здесь делаешь с такими показателями?» Удостоверившись, что у него не желтуха, Старый с удовольствием прекратил свой отпуск. Но жена с мамой Женей долго уверяли его, что алкоголь ему резко противопоказан. Нет, так нет. Почти год Старый вёл трезый образ жизни, перейдя на потребление «Марсов» и «Сникерсов».
В Тер-тере батальон вёл тяжёлые бои. В результате противник так и не пересёк границу Нагорного Карабаха и до сих пор стоит на этом рубеже. Между боями выдалось свободное время, и Людмила с шестилетним сыном приехала на базу. В это время комбатша Мила справляла свой день рождения. Собрались офицеры из соседних частей. Веселье удалось на славу. Видели бы вы, как теплели глаза этих обожженных войной людей, когда они смотрели на эту женщину с пацаном. Они мысленно уносились к своим жёнам, своим детям, ненадолго забывая о войне. На следующее утро всё семейство отправилось на стрельбище. Людмила здорово стреляла из пистолета. Пострелял из пистолета и сын. Правда, отец придерживал его руки, но это ведь мелочь. И неважно, что в классе, когда он рассказывал о поездке на фронт, ему не очень верили. Это от зависти. Когда часть вернулась в Баку, а Людмила всю жизнь прослужила в ТЮЗе, она стала организовывать шефские спектакли этого театра и театра пантомимы. Несколько раз артисты приезжали в часть, несколько раз бойцы приезжали в театр. На одном из спектаклей офицер, прошедший с бойцами все бои, удивлённо повторял: «Ребята, они смеются! Вы понимаете, они смеются!»
Прошли годы. На творческом вечере в ТЮЗе был аншлаг. С юбилеем Людмилу поздравили актёры театров, детские коллективы, с которыми она поставила больше десяти спектаклей, один из бакинских бардов посвятил ей песню, вошедшую в его новый альбом. Пришло много зрителей, не знакомых с ней лично, но следящих за её работами. Было море цветов и подарков. И уже дома, сидя за рюмочкой доброго чая, классик бардовской песни сказал: «Я восхищаюсь твоей женой! АКТРИСА! Потрясающая хозяйка, мать двоих таких замечательных детей! И столько лет вы вместе, люди так долго не живут! И ты всё ещё её любишь»? И Старый ответил: «Я люблю её до синевы!»
|
|
