ГАНИ ДЖАМАЛЗАДЕ
ЗОЛОТОЙ ОСЛЁНОК
Повесть
(Окончание)

XXV

После того, как закатилась звезда советской власти, были вскорости остановлены и заводы, на дым и запах которых в свое время жаловались все. Сумгаит задышал легко. Но городские жители, у которых теперь не было ничего, кроме свежего воздуха, по неблагодарности своей не понимали нынешнего счастья. Лишенные работы люди с трудом, кто как мог, зарабатывали на жизнь.
В отличие от братьев-близнецов, Аби с науками был не в ладах. Он и институт бросил на полпути. Отправился в Сумгаит, работал на стройке. Жил, как барин. Падение советской власти никак не отразилось на его достатке. Он был каменщиком, мог и малярную работу делать, а как сварщик вообще прославился. Одним словом, мастером был и жил неплохо. Сыновья его служили в армии. Зная жизнь солдатскую, он часто наведывался к ним. Не жалел им денег ни на еду, ни на расходы. Всякий раз, приезжая в часть, не оставлял без внимания и командиров. Знал, что офицер с пустым желудком хуже армянина, так что и детям может не поздоровиться.
Характером Аби пошел в Эхсан-баба. Безразличие к богатству, наживе, казалось, передалось ему с молоком матери. Удовольствия от городской жизни он не получал, мечтал вернуться в родное село. При случае говорил, что вот поставит детей на ноги и вернется.
Заслужил имя мастера. Если другие день-деньской искали работу, его работа находила сама. Из-за оплаты никогда не воевал. Видя же, как он работает, никому и в голову не приходило урезать ему заработанное. После Новруз-байрама получил он большой заказ. С такой работой самому было не справиться. На рынке рабсилы подобрал себе двух знакомых каменщиков. Те охотно согласились. Аби – человек прибыльный.
Сегодня он сдал работу заказчику. Ближе к вечеру, усталый, возвращался домой. Вставив ключ в замок, заметил, что дверь открыта. Чуть с ума не сошел. Жена в это время обычно на работе. Бросился в дом и из прихожей закричал:
– Кто здесь?!
Из кухни послышался звон посуды, выглянула Гюльбахар в фартуке.
– Я с веранды увидела, что ты идешь, вот и оставила дверь открытой, – сказала она. – Не шуми.
Аби успокоился, поспешил на кухню.
– Что случилось? Все в порядке?
– Все в порядке, – мягко ответила Гюльбахар, и родинка над губой дрогнула. – Переодевался бы уже…
Аби вышел из себя:
– А почему ты дома?!
Гюльбахар подошла к печке на звук чайника и проворчала:
– Странный человек! – и, обернувшись, пояснила. – Что с того, что дома? Голова болит, вот и не пошла в школу. У меня всего два урока во второй смене. Я позвонила, сказали, что-нибудь придумают… Переодевайся, я несу обед…
Аби прошел в ванную, переоделся, помылся и прошел в кухню, за уже накрытый стол. Торопливо поел. Знал, что жена еще не сказала, почему осталась дома. Она всегда переходила к делу лишь после того, как накормит и напоит Аби. За восемнадцать лет совместной жизни он уже изучил характер Гюльбахар. Это была не жена, а сокровище. Кого угодно могла покорить своим терпением. Считались с ней и как с педагогом в школе, где она работала.
Аби залпом проглотил чай и повернулся к жене:
– Ну?
Гюльбахар больше не заставила его ждать:
– Из района пришло письмо…
– Что пишут? – нетерпеливо спросил Аби, медлительность жены его рассердила. – Честное слово, у тебя терпение слона! Ну, говори же, наконец…
Гюльбахар такое сравнение обидело.
– Слона из меня сделал! – сказала она. – У меня здесь сердце разрывается, а ты обижаешь. Все тебе нипочем. Оставил старика со старухой в горах…
Аби нахмурился:
– Не мои ли это мать с отцом? Чего же ты слезы льешь? Тоскуешь по вражде невестки со свекровью?
Гюльбахар вытерла слезы краем фартука и сказала:
– Ради Аллаха, прекрати! Кто у меня есть?! Они мне тоже, как отец и мать! Во всем виноват ты. За эти годы всего два–три раза свозил меня в село. Боже мой, да Гиля-нене так ухаживала за мной, не знала, куда усадить, чем накормить. А ты – как лед…
Отяжелевший после еды Аби лениво потер лысеющую голову и тихо попросил:
– Жена, ради всего святого, короче, что пишут старики?
– Гиля-нене пишет, что ослица Эхсан-баба родила двух ослят, – проговорила Гюльбахар, всхлипнула, и слезы покатились из глаз.
Аби не на шутку обеспокоило состояние жены.
– Да не плачь ты! – сказал он.– Ну, родила ослица и родила! Чего плакать–то? Верно, ослица немного дряхлая. Но это дело природы…
Гюльбахар не смогла сдержаться:
– Аби, у тебя каменное сердце! Все вы преспокойно живете в городе, а их к себе не забираете. Они же вон что пишут от горя! Бедная Гиля-нене! Пишет: приезжайте, один из ослят золотой, другой – серебряный.
Глаза Аби полезли на лоб:
– Что ты говоришь? С ума сошла? Разве бывают ослы из металла?
Гюльбахар вытащила письмо из-за пазухи:
– Не веришь? Читай сам! Не потемнеет ли у тебя в глазах?
Аби взял письмо и приложил палец к губам:
– Молчи, жена, тише говори! Дом панельный, услышат соседи… Засмеют…
Гюльбахар понизила голос, шепотом проговорила:
– И Гамар звонила. Они тоже получили письмо. Что на это скажешь? Кажется, они собираются в село…
Аби молча развернул письмо. Прочел, потом перечитал еще раз, расстроился: «Бедная моя мама, помешалась от одиночества! Вай-вай! А кто виноват? Сколько раз хотел привезти их к себе, так не соглашаются ведь! Прошлым летом сколько умолял их, все напрасно…» Он надолго задумался. Наконец, поднял голову:
– Говоришь, Джуму собирается в село?
Гюльбахар кивнула:
– Не знаешь жену брата, что ли? Наш пострел везде поспел! Честное слово, если ослята и правда из золота и серебра, то пока мы доберемся до села, их и след простынет благодаря Гамар!
Жена говорила с таким жаром, что Аби рассмеялся:
– Наивная ты женщина! Так рассуждаешь, как будто то, что ослята из золота и серебра, – правда…
Брови Гюльбахар взметнулись вверх, она покраснела от стыда:
– Когда речь заходит о Гамар, у меня мысли путаются! Я настолько не переношу ее, что стоит услышать ее имя, как сердце полнится змеями и лягушками…
Аби это знал. Осмотрел конверт со всех сторон:
– А где почтовая печать?
– Нарочным передали.
– Кто это был? Не узнала?
Гюльбахар пожала плечами:
– Какой-то бородатый мужчина. Спросила, как зовут. Сказал, что называют его молла Бала, но он не молла, брат Аби его знает.
Аби улыбнулся:
– Да это тот иранец! Летом я видел его в селе. Странный человек, не пойму, что потерял он в тех горах.
Гюльбахар недоверчиво сказала:
– Никакой он не иранец. Говорил так же, как ты. Талыш он…
– А еще педагог с высшим образованием! – поддел ее Аби. – В Иране мало талышей, что ли? – И тут же поинтересовался. – А как дороги? Проехать можно? Не спросила?
– Расспросить не было возможности. Спешил он. Из сказанного им поняла лишь то, что мост в селе унесло селем…
Аби резко поднялся:
– Что ты говоришь?! Если мост разрушен, в село попасть будет трудно. Весной лучше не видеть бушующую Алашаны…
Гюльбахар пыталась вспомнить дорогу в село, в котором была несколько раз:
– А другой дороги в село нет?
– Нет, – вздохнул Аби.– Идти в село из райцентра горными дорогами опасно. Заблудиться можно. И потом, не каждый пройдет через те горы! Жаль, мост снесло! Это память была нашего рода…
– Мост построил Эхсан-баба? – удивилась Гюльбахар.
– Знаешь, жена, – воодушевился Аби, – земли и по ту, и по эту сторону реки принадлежали моему деду. И мост всегда строился за его счет. В советское время, когда заново возводили мост, использовали балки от тамошних дедовских сараев. Эхсан-баба рассказывал, что те двенадцатиметровые балки были из железного дерева. Говорил, что сам он на буйволах поднимал их на холм, потому и выдержал мост семьдесят лет. Железное дерево не гниет…Не напрасно мост назвали Гадапард!
Гюльбахар не поняла:
– И что за имя такое?
– А то, что имя моего четвертого деда было Гадамерд. И мост связан с его именем…
– А…– вспомнила Гюльбахар. – Поэтому ты всегда говорил, что мост опять заставят нас строить. Но ведь это не шутка – мост построить?!
Аби рассмеялся:
– Э, да что там его строить. Три пятнадцатиметровые бетонные панели, немного металла, пару тонн цемента, один сварочный аппарат, один подъемный кран…
– Аби, – сказала Гюльбахар, – это дело государства, к тебе отношения не имеет…
Аби покачал головой, дивясь ее простодушию:
– В селе том, может, и двадцати домов не наберется! Больно нужны такие села государству! Во времена колхозов еще что-то делалось, а сейчас кому они нужны! Молодые бегут из села, остаются одни беспомощные старики. Нет, я сам должен этим заняться. Доставай–ка деньги, что в доме есть.
Гюльбахар не шевельнулась.
– Аби, вот ты всегда так. Дети вернутся из армии, что тогда делать будем? – недовольно сказала она. – Сколько лет ездишь в село, старикам помогаешь. А братья твои – никогда. Только на готовенькое. Один ты тратишься.
– Ну, хватит, хватит, – сказал Аби. – А кому же тратиться? Джуму жадный, а Джамо живет на зарплату. Конечно, он большой ученый, с именем, но карманы его пусты. Я же всегда хорошо зарабатывал. И в советское время, и сейчас. Давай вставай, не жмись, даст Бог, еще заработаем.

XXVI

Гюляр следила за тем, как заносили в дом мебель. Приданому ее не было ни конца, ни края. Работали, обливаясь потом, несколько грузчиков. Поднимались – спускались. После того, как расставили все по местам, Гюляр расплатилась с ними и проводила. Когда же соседки закончили помогать с занавесями и коврами и тоже ушли, она, наконец, спокойно вздохнула. Комнаты были готовы к приему гостей. Два дня она на ногах, покоя не знает, однако усталости не чувствует. Душа ее умиротворена. Несмотря на недовольство матери, Гюляр помирилась с Джамо. Отец, как всегда, был на ее стороне. Говорил: старайся, доченька, не делать в жизни ошибок, Джамо неплохой человек, живите в мире.
Мать от злости даже не вышла проводить ее, но и это не смогло испортить Гюляр настроения. Сейчас она, напевая что-то себе под нос, ходила по комнатам, получая удовольствие от чистоты и порядка. Заметив на зеркале пятно, опустила руку в карман халата за тряпкой. Пальцы нащупали конверт, и она выложила его на стол. Мужчина какой-то принес. Она была так занята, что толком не разглядела его лица.
Джамо еще утром ушел из дома. Периодически звонит, спрашивает у Гюляр, как идут дела. И всякий раз интересуется, нужна ли помощь. В конце концов, Гюляр это надоело, и она сказала, что помощь его не нужна, пусть лучше не мешает. Джамо обиделся и уже несколько часов не звонит. Гюляр устала ждать. И письмо не давало покоя. Она знала, что читать чужие письма неприлично, но найти себе оправдание не составило труда.
– Почему это оно чужое? Разве не муж он мне? – пробормотала она.
Чтение письма не отняло много времени. А вот сумасшедший смех Гюляр звучал долго. Никогда еще она так не веселилась. Хохотала, давилась, захлебывалась смехом и никак не могла остановиться. «Везет же Джамо, – думала она. – С одной стороны, поездка в Париж, с другой, публикация книги, гонорар, а теперь еще у отца его один осленок золотой, другой – серебряный, определенно везет! Ах, Джамо-муаллим!»
Она не могла простить мужу года раздельной жизни. Хоть и помирились они, но в сердце ее все еще жила обида.
Джамо-муаллим пришел ближе к вечеру. Переодеваясь, отчитался перед женой. Стало ясно, что время он провел плодотворно. Сделал все для того, чтобы, мобилизовав руководство института, организовать на уровне приезд французского профессора. Оставалось только отправиться в аэропорт.
Джамо-муаллим был в восторге от работы, проделанной Гюляр. Долго расхваливал опрятность комнат, но его смущала чрезмерная веселость жены. Скрывая недоумение, он поблагодарил Гюляр и сказал:
– Ты просто огонь!
Покосившись на него, Гюляр протянула ему конверт:
– Сегодня принесли, из села.
Радость Джамо тут же пропала:
– Я совсем забыл о них, вот уже сколько месяцев…Что пишут?
– Я не вскрываю твою почту, – сказала она. – Читай сам, посмотрим, что пишут.
Джамо посмотрел на часы:
– Нет, должен ехать, скоро самолет приземлится. Прочту по дороге.
– Ты на своей машине едешь? – торопливо спросила Гюляр.
– О чем ты говоришь, – ответил уже в дверях Джамо.– Мою машину стыдно на люди вывести. Ректор предоставил в мое распоряжение собственный джип с личным шофером.

XXVII

Когда он приехал в аэропорт, самолет уже приземлился. Аэропорт бурлил. Встречающих было больше пассажиров. Ступить было некуда. Джамо долго прождал на выходе, пока не увидел раздвоенную бородку месье Мореля. Мадемуазель Жанет была в ярком платье, а профессор, как всегда, был одет старомодно. Расталкивая людей, Джамо двинулся к гостям. Девушке преподнес букет цветов, а с профессором обнялся, как со старым другом. Ничего другого, как поприветствовать их избитой фразой, на ум не пришло.
– Месье! Мадемуазель! Добро пожаловать в древний Баку!
Профессор взял его под руку и, поправляя очки, сказал:
– Месье Джам, я знал, что Баку – древний восточный город, – бородка его задрожала от изумления. – Но здесь Европа. И аэропорт самый современный. Пусть маленький, но неплохой.
На эту похвалу Джамо улыбнулся больше из гостеприимства. Не успел ответить, как мадемуазель Жанет вставила словечко:
– Ооо! Месье Джам, оказывается, вы умеете улыбаться, а то в Париже вы все время хмурились.
Ответ на это замечание Джамо решил оставить на потом. Он знал, что багаж свой гости скоро не получат, придется подождать. Мадемуазель обратила его внимание на идущего сзади человека, подозвала и представила:
– Месье Джам, это месье Жан. Парижский журналист. Будет работать в Баку. К тому же он друг нашей семьи. Думаю, вы подружитесь. Он знает вас заочно. Я много рассказывала ему о вас.
Джамо кивнул головой. Сказал несколько приятных слов и больше уже времени на него не тратил. Повернулся к профессору, и до прибытия багажа они беседовали о лекциях месье Мореля, о новых научных журналах, издающихся в Париже. Жанет, не любившая серьезных разговоров, в нескольких шагах от них болтала с Жаном. Эта француженка хоть и напоминала глянцевую статуэтку, но Всевышний создал ее не в лучший день, ибо девушка эта была лишена какой бы то ни было красоты, зато веселость ее восхищала всех. Она все замечала, всем интересовалась. И сейчас, оборвав Жана на полуслове, она обратилась к Джамо:
– Месье Джам, слушая ваш академический французский, я расстраиваюсь.
Джамо, зная ее лукавство, осторожно спросил:
– Что конкретно вас расстраивает, мадемуазель?
Переглянувшись с Жаном, она сладким голоском проговорила:
– Меня расстраивает моя вульгарная речь! Я завидую вашей речи.
Джамо также осторожно вернул камешек, брошенный в его огород.
– Мадемуазель, у вас очень богатый язык, и каждый может выбрать манеру говорить соответственно своей натуре, – сказал он. – Не надо мне завидовать, просто о науке невозможно говорить вульгарным языком.
Однако Жанет не сдавалась:
– Это так, месье, но вы не чувствуете, что отстали на целый век. Если признаете развитие языка, немного вульгарности ему не повредит.
Журналист Жан захлопал в ладоши в ее поддержку. Достав блокнот, что-то отметил в нем. Профессор же солидарности с ней не проявил, напротив, он защищал Джамо:
– Дорогая, постоянные исследования месье Джама в области французского языка имеют большое научное значение. И даже если бы он не говорил так по-французски, ему нельзя было бы поставить это в укор.
Прибытие багажа прервало разговор. Джамо сразу подозвал грузчика. Багаж погрузили. Джамо пошел перед тележкой, указывая дорогу. Подошли к машине на стоянке. С помощью шофера грузчик разместил багаж в джипе. Жан, багаж которого составляла одна сумка, отходя от них, стал прощаться:
– Месье Джам, рад был познакомиться. Надеюсь, еще увидимся.
Джамо протянул ему свою визитку.
– Будет нужна помощь, обращайтесь. Всегда готов помочь.
Журналист поблагодарил его и, обращаясь к Жанет и профессору, уже сидевшим в машине, сказал:
– Буду держать с вами связь.
Глядя вслед удалявшемуся журналисту, Джамо сел в машину. Джип тронулся с места. Сидевший рядом с шофером Джамо то и дело поворачивался к гостям, рассказывая им о Баку. Семидесятилетний профессор устал с дороги и под мягкое покачивание удобного автомобиля задремал. Девушка-француженка говорила без умолку. Джамо достал сигареты и вспомнил о письме в кармане, которое все еще не прочитал. Он распечатал конверт. Удивился, что бумага надорвалась с трудом, как будто письмо было заново заклеено. «Наверняка, работа Гюляр, – подумал он. – Не оставляет своих старых привычек». Он попросил прощения у Жанет, восторгавшейся красотами Баку.
– Прошу прощения, я получил письмо и еще не прочитал его, так что с вашего позволения…, – сказал он и, не дожидаясь ответа девушки, стал читать. Через несколько минут он громко рассмеялся, никак не мог удержаться.
– Хоо, хо, хо, – хохотал он.
Шофер привык работать с людьми на должностях. Ни в какие их дела не вмешивался. Но от хмурого ученого он такого не ожидал. Покосился на него и снова стал смотреть на дорогу. И гости опешили. За все время их знакомства губы его едва трогала улыбка, но чтобы он вот так давился от смеха – такое они видели впервые. Дремоту профессора как рукой сняло, он хотел что-то сказать, но Жанет не дала ему такой возможности:
– О, месье Джам, я вас поздравляю.
Джамо вытер мокрые от слез глаза. Привыкший уже к шуткам француженки, он спросил:
– С чем же, госпожа?
– С хорошими новостями, месье, – сказала она, сверкнув в улыбке мелкими зубами. – Что пишут в письме?
– Ничего особенного, пустое, – ответил Джамо, не желая об этом говорить.
Но Жанет не отставала:
– Месье Джам, если не секрет, скажите же, что там?
Джамо медлил. Лгать он не мог, а сказать, как есть, опасался. Под внимательным взглядом профессора он промямлил:
– Мадемуазель, полученное письмо – от моих родителей. Пишут, что наша престарелая ослица родила близнецов, – и он снова рассмеялся.
Жанет улыбнулась только из вежливости. Ничего смешного в этой новости она не находила. Профессор же, подрагивая бородкой, высказался:
– Гм, гм! Месье. Какие шутники ваши родители, однако!
– Что еще они пишут, месье Джам? – опять спросила Жанет.
Джамо-муаллим, подбирая французские выражения, тихо сказал:
– Пишут, что один осленок золотой, а другой – серебряный…
– Месье, я вас не поняла, – растерялась девушка.
Джамо-муаллим пожал плечами:
– Я, как и вы, мадемуазель, ничего не понимаю, потому и смеюсь.
Жанет достала из сумочки сигарету, щелкнула зажигалкой и, выпустив дым в окно, заявила:
– Месье, такого не может быть! Это невозможно!
– Согласен, но так написано в письме.
Профессор развеселился, как ребенок.
– Здесь Восток, дочь моя, так что все возможно, – сказал он и обратился к Джамо. – Месье, в каком возрасте ваши родители?
Джамо ответил, как есть:
– Профессор, мать моя молода, а отцу сто тридцать лет.
– Ооо! – Жанет была поражена. – Сто тридцать!
Профессор протер очки и снова водрузил их на большой нос.
– Вот видишь, я же говорил. Разве станет человек в таком возрасте говорить неправду? – довольный, он поднял руку. – Здесь Восток, он полон тайн!
– Хороший материал для газеты, – вдруг сказала Жанет. – Даже если вранье, все равно интересно.
Кровь прилила к лицу Джамо-муаллима.
– О чем вы говорите, ханум, – сказал он. – Прошу вас нигде не повторять услышанного. Весь мир станет над нами смеяться. Это наверняка шутка. Видите ли, я давно не был в селе, совсем забыл стариков, а они скучают. Вот и написали такое, чтобы залучить нас к себе.
На лице француженки промелькнула лукавая улыбка, но она промолчала.
Когда они приехали, Джамо с помощью шофера поднял их багаж на четвертый этаж. Звонить не пришлось, Гюляр видела, как они подъехали, и распахнула настежь двери. Гости прошли в дом, познакомились с Гюляр. Жанет была очарована ею.
– Какая красивая у вас супруга! – сказала она. – Теперь я понимаю, почему вы были так сдержанны в Париже.
Гюляр же при виде француженки совершенно успокоилась. Для ревности не было оснований. И она тотчас любезно взяла Жанет под руку.
– Добро пожаловать! Понравился вам Баку? – сказала она и посмотрела на мужа. – Джамо-муаллим, я верно сказала?
– Неплохо, – ответствовал он. – Но если бы в свое время ты прислушалась ко мне, было бы еще лучше.
Пораженная Жанет посмотрела на отца, протиравшего очки. Они были крайне удивлены тем, что и Гюляр говорит по-французски.
– Вот тебе и дикий Восток, – невольно сказала она и тут же почувствовала неловкость. – Месье Джам, мы так не думаем. Так говорят простые люди, извините.
Профессор тоже попытался оправдаться:
– В Европе сложилось такое мнение. Это не наша вина.
– Это мы знаем, профессор, – великодушно отозвался Джамо. – Я абсолютно ни в чем не виню мадемуазель. Я знаю, что вы Восток любите, вы – его друг!
Гюляр многого из разговора не поняла, но ее очень задело выражение «дикий Восток». Оставив гостей в прихожей, она молча ушла на кухню. Чтобы как-то смягчить такое ее поведение, Джамо пригласил гостей в комнату. Профессор довольно осматривался, порой поглаживая бородку. Жанет молчала, чтобы опять не допустить оплошности. Занимая гостей, Джамо провел их в библиотеку. Профессор лишился дара речи. Он в волнении несколько раз снял и снова надел очки:
– Ого, месье Джам, какая богатая у вас библиотека! Вы говорили, но я не верил.
Жанет охотно дотрагивалась до книг, просматривая полки. На одной из них она нашла книгу о французском языке и показала профессору:
– Вы искали эту книгу…
Профессор кивнул головой:
– Благодаря профессору Джаму я вовремя получил нужную мне информацию, так что книга уже не понадобилась.
– Все эти книги на французском? – удивилась Жанет. – На всех полках?
– Нет, – пояснил Джамо-муаллим. – Есть на азербайджанском и русском языках. Они на верхних полках.
Джамо-муаллима позвали из кухни, и он извинился перед гостями:
– Я оставлю вас на минуту…
Не заходивший в течение дня на кухню Джамо был поражен изменениями. В ней появилось несколько новых вещей.
– Гюляр-ханум, кажется, ты решила укорениться здесь раз и навсегда? – пошутил он. – Видимо, больше не собираешься бежать отсюда?
Гюляр тоже поддела его в ответ:
– Я же не могла оставить тебя с этой француженкой! Как бы беды не вышло, Джамо-муаллим.
Джамо продолжал задирать ее:
– По-моему, причина в другом…
Гюляр, как ребенок, радовалась шутливой разговорчивости Джамо:
– Что еще ты обнаружил?
Джамо вынул из кармана конверт.
– Читала? – спросил он и с наигранным гневом топнул ногой. – Признавайся! Я и сам знаю. Конверт был заклеен заново.
Гюляр стала оправдываться:
– Не читала. Я чужих писем не трогаю.
Джамо покачал головой:
– Гюляр-ханум, не похоже, чтобы ты оставила свои старые проделки. Читала ведь!
Гюляр вдруг рассмеялась:
– Даже если и читала. Что с того? Разве я не имею права прочесть письмо родной свекрови?!
Довольный Джамо поддел ее:
– Ага, и поэтому ты решила переехать сюда со всем своим скарбом!
Гюляр в долгу не осталась:
– А ты как думал? Кто откажется от пары ценных ослят?
Так, перешучиваясь, они накрыли на стол. После того, как расставили на столе угощение, пригласили гостей. Отведав блюда восточной кухни, гости отдыхали в креслах, попивая кофе.
– Месье Джам, – обеспокоенно сказал профессор, – если вы хотите навестить родителей, поезжайте. О нас не беспокойтесь. Мы погуляем по городу с вашей прекрасной супругой.
Джамо улыбнулся:
– Месье, мои родители живут далеко. Чтобы проведать их, мне нужно три дня.
– Жаль, что мы не вовремя, – с сожалением сказал профессор. – Постараемся сделать так, чтобы визит наш не затянулся.
Джамо их успокоил.
– Не стоит беспокоиться, – сказал он и занялся с профессором обсуждением расписания их пребывания. Они уточнили, какие будут прочитаны лекции, заключены договоры между двумя высшими школами. В конце поговорили о торжестве по случаю вручения профессору почетного докторского диплома. Между делом Джамо отметил:
– Мы заказали вам места в гостинице. Но если захотите, можете оставаться у нас.
Несмотря на недовольство Жанет, профессор выбрал гостиницу. Француженка капризно сказала:
– Но с одним условием, месье Джам.
Джамо, довольный тем, что вышло не по ее, сказал:
– Прошу, мадемуазель.
– Мы будем пользоваться вашим гостеприимством всю нашу поездку, только спать станем в гостинице.
Хозяева согласно улыбались. После Гюляр спросила:
– А в село ты не поедешь?
Джамо задумчиво отвечал:
– Я же не оставлю гостей одних. Поедем через неделю.
Гюляр вдруг сказала:
– Было бы хорошо, если бы ты и их взял с собой!
Джамо возмутился:
– О чем ты говоришь? Знаешь, во сколько нам это обойдется?
Гюляр улыбнулась:
– Хватит жадничать. С помощью этого иностранца ты опубликовал книгу, заработал кучу денег. Так чего кипятишься? – она от души рассмеялась. – Я еще не говорю об ослятах – золотом и серебряном. Тебе ведь тоже что-то причитается, не так ли? Ха-ха-ха.
Джамо смеялся вместе с Гюляр. Их веселость заинтересовала профессора.
– Месье, если не секрет, о чем речь? – спросил он.
Джамо передал им разговор с женой, как есть. Губы мадемуазель Жанет расплылись в улыбке.
– Я бы с удовольствием поехала, – радостно заявила она.
Профессор тоже был согласен.
– Было бы неплохо, – сказал он. – Но все зависит от вас.
Джамо попытался отговорить их:
– Профессор, село наше в горах. Поездка туда утомит вас. И дороги у нас плохие.
Но Жанет уверила его:
– Месье Джам, об отце не беспокойтесь. Он тоже из провинции. Трудностей не боится.
Джамо пришлось смириться с предстоящими расходами.
– Что поделаешь, – сказал он. – Я согласен. Закончим дела и отправимся в путь.
Жанет как-то странно поинтересовалась:
– Месье Джам, из какого вы района? Как называется ваше село? Дайте хоть немного информации. Мы ведь почти ничего о вас не знаем.
Джамо удовлетворил ее любопытство. И если бы Гюляр не остановила его, он бы еще долго и охотно рассказывал гостям о родном селе.
– Джамо-муаллим, ты бы показал гостям город, а я пока спокойно приготовлю ужин.

XXVIII

Несколько месяцев назад Атахан-муаллим оставил работу в министерстве. От радости он не чуял под собою ног. Его назначили главой исполнительной власти. Эта должность в далеком горном районе его буквально манила, притягивала. Родом он был из этих мест, но на должность эту назначен был с помощью родственников жены. Так посоветовали ему братья жены. Сказали: если вытерпишь один год, сдерживая свои аппетиты, не станешь вмешиваться в интриги, тебе готово место в столице…
Теперь ради дела он приговорил себя к бездействию. Обдумывал каждый шаг. Днями не выходил из кабинета. Давал задание и проверял его исполнение. Не трогал кадры, перешедшие по наследству от прежнего главы. Каждый дрожал за свое место, так что люди вздохнули посвободнее. Атахан-муаллим считал дни, но времени понапрасну не тратил. Собирал сведения о районных чиновниках. Те, чье рыльце было в пушку, приходили в ужас. Однако гром хоть и гремел, молнии пока не сверкали.
Атахан-муаллим вырос в бедной семье, но человеком был гордым и самонадеянным. Он улыбался, шутил, веселился, но изнутри его распирало желание занять высокую должность. Когда выпал такой шанс, он своего не упустил. Тогда он еще учился в институте. Неожиданно женился. Девушка та была первокурсницей. Узнав, какого она роду–племени, Атахан медлить не стал. Правда, девушка была некрасивой и косой к тому же, один глаз ее смотрел на Аладаг, другой – на Гарадаг. Избранница его никак не подходила видному, выделяющемуся среди сверстников молодому человеку, что и явилось причиной постоянных насмешек над ним. Шуткам и колкостям со стороны товарищей не было конца, только Джамо относился к Атахану по-прежнему. Они жили в одной комнате общежития. Джамо, погруженный в книги, успокаивал Атахана. Не принимая жизненных целей друга, он, тем не менее, и не осуждал его. Скоро Атахан из общежития переехал. Тесть купил молодым квартиру.
Женитьба на дочери помощника министра открывала перед Атаханом большие возможности. И после института он резво одолевал должностные ступени. Мечты сбывались. Хотя и был он чванливым, но некая чуткость в нем еще сохранялась, и он, бывало, порой помогал своим бывшим товарищам по институту, обращавшимся к нему за помощью. Однако особого сближения с ними себе не позволял. Дружбу водил только с Джамо, который поддерживал его в тяжелые времена. Было время, когда дела Джамо оставляли желать лучшего. Статьи его печатались в иностранных журналах, и его прижали спецслужбы. И если бы в дело не вмешался тесть Атахана, кто знает, чем бы все это кончилось.
Атахан-муаллим семью свою в район не привез. Не стоило отрывать жену и детей от дел. Он поддерживал со столицей связь, издалека заботился о семье. В последнее время работы было выше головы. После снежной зимы пришла дождливая весна. Проблемы горного района не кончались. О просьбе Джамо он вспомнил лишь через несколько дней. Почувствовал себя неловко. Быстро вызвал секретаря. Не довольствуясь полученной от него информацией, расспросил заместителей, но и их ответами был недоволен. Оставшись один, проворчал себе под нос:
– По сравнению с ними я вообще ангел! Ну и работники!
Неспешно вышел из кабинета. Сел в стоящую наготове во дворе машину. Лица выглядывавших в окна замов повытягивались. Поездка главы без предупреждения ничего хорошего не предвещала.
Обернувшись, шофер спросил:
– Куда едем, Атахан-муаллим?
Водитель знал район наизусть. Услышав название села, растерялся. Пожилой шофер работал со многими секретарями райкома, с двумя главами районной власти, и никогда еще нога первого лица района не ступала в то село.
– Атахан-муаллим, – тихо сказал он, – в то село машине не проехать, надо идти пешком…
– Слышал… Давай, поехали! В поселковом совете возьмем лошадей или ослов, на них и отправимся.
Водитель завел мотор, но не двинулся с места:
– Там тоже дороги размыты! Сель прошел…Если не так важно…
Глава его перебил:
– Важно! Я должен проведать Эхсан-баба…
Услышав имя Эхсан-баба, водитель улыбнулся:
– Да что с ним станется?! Сто тридцать лет уже прожил, есть предположение, что проживет еще столько же… Вот земля подсохнет, и поедете…
Терпение Атахан-муаллима иссякло:
– Ты – человек, многое повидавший в этом мире, а такое говоришь?! Почему вы все так безразличны друг к другу?! Эхсан-баба – самый старый житель республики. А глава района понятия не имеет, жив он или умер. Ужас! Да одного его имени достаточно для всего района! А вы…
Шофер хоть и не считал себя виноватым, смутился. Стянул кепку с седой головы и положил рядом. Не дожидаясь приказа сидящего сзади главы, завел мотор и поехал. Атахан-муаллим осторожно спросил:
– Чья это территория?
– Джуда Баги…
Через несколько километров машина съехала с асфальтированной дороги и направилась к сельсовету, качаясь и кренясь на рытвинах и ухабах.
Атахан-муаллим вспоминал собранную информацию о Джуда Баги. Пару раз видел он этого мужчину у себя на приеме. Все еще носивший брюки–галифе, хромовые сапоги, широкий солдатский ремень, он видом своим напоминал пятидесятые годы. Джуда Баги машине предпочитал коня. Долгое время работал председателем сельского совета. Сколько секретарей райкома сменилось, но в нем было что-то такое, что никто не мог сдвинуть его с этого места. Он и сейчас был местным представителем главы. Как только Джуда Баги раскрыл рот, Атахан-муаллим понял, что этот кадр на своем месте. Не уразумевший этого прежний глава вначале снял его с должности, но в скором времени вынужден был восстановить. Джуда Баги был дипломатом от рождения. Попусту языком не молол, а если уж говорил, то переговорить его было невозможно. У него были глубоко посаженные голубые глаза, густые брови, громкий, но невыразительный голос. В разговоре невозможно было понять, правду он говорит или лжет, в шутку или всерьез.
Не прошло и четырех часов, как черная «Волга ГАЗ–31» главы района остановилась у местного представительства.
– Кажется, у Джуда Баги гости, – сказал шофер Атахан-муаллиму, показывая на стоящий под деревом «УАЗ».
Джуда Баги чистил гнедого коня, привязанного к перилам. Он был не один. Однако, беседуя с тремя окружившими его мужчинами, занятия своего не прерывал. Он только что приехал. Гнедой, как и машина главы, был весь в грязи. Джуда Баги обернулся на шум. Вытер об себя руки и поспешил встречать главу. Приезд Атахан-муаллима вызвал замешательство среди собеседников Джуда Баги. Они не привыкли видеть главу районной власти в селах. Это были районные чиновники. Подойти к главе им не хватило смелости. Поздоровались издалека. С завистью смотрели, как уверенно здоровается с ним Джуда Баги. Вышедший из машины глава поддел Джуда Баги:
– Разве должность твоя – скрести лошадей?
Джуда Баги не оставил без ответа слова главы. Поздоровавшись с шофером, как-то неопределенно качнув головой, он сказал:
– Отчего же, Атахан-муаллим, все знают, иногда забавы ради я и длинноухих чищу да скребу…
Атахан-муаллим, окинув взглядом «огород», в который брошен был камень, улыбнулся:
– А и правда, кто это?! Похоже на работников района, – предположил он.
Джуда Баги кивнул:
– Так и есть! Один – из управления энергоснабжения, другой – из налогового, третий – из районного муниципалитета…
– И что хотят?
Джуда Баги не стал скрывать недовольства:
– Да вроде ничего! Просто крови моей попортить! Один хочет денег за свет, которого нет. Другому нужен список людей, которых надо привлечь к налоговой ответственности. Муниципалитет же приехал взять свое за аренду земли. Была зима, их было не видать. А теперь пришла весна, вот они все и объявились! Посадить бы таких вот на осла да колючку под хвост и – вниз с горы!
Услышав, о чем речь, чиновники засуетились. Не показывая недовольства, попросили разрешения уехать. Атахан-муаллим пожал плечами, давая понять, что в них нужды нет. Чиновники погрузились в «УАЗ», стоявший под деревом, и сразу же тронулись в путь. Глава взял под руку Джуда Баги и с улыбкой сказал:
– Ну, раз ты так поднаторел в конях да ослах, нашел бы мне хорошего осла.
Джуда Баги внимательно посмотрел на главу. Улыбка на лице Атахан-муаллима его успокоила:
– Зачем тебе осел, Атахан-муаллим?
– Поеду верхом…
Брови Джуда Баги поползли на лоб, показались голубые глазки.
– Не делайте нас посмешищем перед народом, Атахан-муаллим, – сказал он. – Коней нет у нас, что ли? У меня два прекрасных жеребца, оба, считайте, – ваши.
Атахан-муаллим от души рассмеялся:
– Храни Аллах твой дом, ты что, хочешь, чтобы я себе руки-ноги переломал? – сказал он. – На коня садись сам, а мне найди осла.
– И куда мы поедем?
– К Эхсану-баба, – Атахан-муаллим протер повлажневшие от смеха глаза. – Или и ты не знаешь Эхсан-баба?
Узнав о цели главы, Джуда Баги растерялся:
– Как это не знаю?! Эхсан-баба – этих гор аксакал, друг моего покойного отца. Я часто проведываю его. После болезни он сдал немного, но для лет своих крепок. На прошлой неделе должен был съездить к нему, так мост проклятый снесло. Теперь дорога закрыта. Алаша-чай так разошлась, что никак не вмещается в берега.
Глава помрачнел:
– Мост разрушен? В район сообщил об этом?
Джуда Баги, глядя в сторону, тихо отвечал:
– Нет, в район не сообщал.
Глава строго спросил:
– Почему? – и приятное лицо его посерело.
Джуда Баги начал осторожным, невыразительным голосом:
– Атахан-муаллим, из опыта своего знаю, что толку нет от того, что сообщаю я об этом в район. Никто ведь не приедет из района строить для нас мост. Я много раз давал информацию в район, но результата нет. Даже когда землетрясение порушило дома людей, я сразу сообщил. И что в итоге? Ничего… Град побил зерно, сколько семей осталось без еды, а кто пришел, помог? Никто. Сель унес всех овец наших, тут же информировал район. Нашелся ли кто-то, кто протянул людям руку помощи? Нет! Сами кое-как выходим из положения… Теперь вот мост снесло, что поделать, исправим, чего бы не стоило. Нужны пятнадцатиметровые столбы, привезли из леса. К завтрашнему дню обтешем, восстановим мост. Не стоит беспокоиться, Атахан-муаллим.
Глава знал, что Джуда Баги прав, и мягко сказал:
– Я, Баги-киши, дружу с сыном Эхсан-баба Джамо. На днях он позвонил, спрашивал об отце. И я дал ему слово. Теперь должен проведать Эхсан-баба, не то окажусь лгуном в глазах Джамо-муаллима.
Джуда Баги его заверил:
– Не стоит беспокоиться. Вы возвращайтесь в район, а к вечеру у вас уже будут сведения об Эхсане-баба… Я все равно должен перебраться на ту сторону, чтобы собрать к мосту народ.
Направляясь к машине, глава поддел его:
– Расправишь крылья и перелетишь через реку?
Джуда Баги ответил уверенно:
– Будет нужно, и крылья расправлю, – а потом добавил. – Атахан-муаллим, а что делать мне с этими, из района, – любителями приезжать на готовенькое? Мучают людей, едва потеплеет, тут же являются, держат, как в плену.
Глава сел в машину. С насмешкой сказал ожидавшему от него ответа Джуда Баги:
– Баги-киши, слышал я, ты – мастер на все руки, и рот кому надо заткнуть можешь. Чего же жалуешься? Не стыдно? – он рассмеялся и, повернувшись к шоферу, сказал: «Трогай!»

XXIX

Перед сельским муниципалитетом собрались четыре-пять человек. Появление на площади Джуда Баги всех обрадовало. Люди предположили, что мост исправен, но их постигло разочарование. Стало ясно, что Джуда Баги реку перешел вброд, и с большим трудом. Знаменитый конь его весь был изранен. А сам Джуда Баги похож стал на ощипанного цыпленка. Он жалел о слове, данном главе. Чувалом скатился с лошади. Одному из молодых людей сказал:
– Выгуляй коня, сынок, весь мокрый, бедняга.
Поздоровался с людьми. Перекинувшись словами о том, о сем, присел на принесенный табурет. Известный своей речистостью Ходжет-киши, сидевший на земле прислонившись к стволу дерева, с горечью сказал:
– Эх, власть, безбожники к звездам да луне летают, а ты один мост поставить не можешь. Сколько дней уже дороги перекрыты, мер не принимаешь!
Джуда Баги терпеть не мог подстрекателей. И в том, как поставить их на место, опыта у него было предостаточно. Но страх, испытанный им при переправе, ледяная вода вывели его из себя.
– Сидя у жаркой печи, отчего же не давать советов! – сказал он. – Хватит духу – полезай и ты в ледяную воду. Отведай и ты удовольствия мост возводить! И потом, у вас есть муниципалитет, занялся бы делом, давно бы мост стоял.
Ходжет опять не удержался:
– А разве муниципалитет выбирался для того, чтобы в воду лезть? Мы его бережем…
Он хотел еще что-то добавить, но Исми-киши, ростом с минарет, сердито выговорил ему:
– Замолчи ты, ведь сюда не лясы с тобой точить приехали! – и обратился к Джуда Баги. – Люди не виноваты, председатель, что делать? Без моста дела не идут, ни уехать, ни приехать, сидим в своих горах, как совы. Так какие меры ваши?
Джуда Баги провел рукой по одежде, от которой под солнцем начал исходить пар.
– Я все подготовил, – сказал он. – Нашел пять–шесть длинных столбов. Доски есть, завтра можно начинать…
С трудом проглотивший шутку Ходжета Хезер спросил:
– Как переправился через Алашу? Не испугался?
Джуда Баги нехотя отвечал:
– Не напоминай! Сель чуть не унес меня вместе с конем. Аллах пожалел.
Ходжет никак не успокаивался:
– Эй, власть, а как же обратно возвращаться будешь?
Не обращая на него внимания, Джуда Баги сказал Хезеру:
– Завтра соберешь народ к реке. Если каждый приведет одно тягловое животное, будет достаточно.
– Я готов, – сказал Хезер. – Составим список, соберем подписи, а то никто не придет. Ты не смотри на то, что там Ходжет болтает.
Приезд Джуда Баги всполошил село. Все собрались. Джуда Баги составил список. Ходжет заворчал:
– Эхсан-баба не видать! Кто вместо него будет работать? Он что, не в этом селе живет?
Хезер разозлился на него:
– Не болтай попусту! Эхсан-баба тебе не ровня!
Но Ходжет заартачился:
– Так не пойдет! Его сыновья на аэроплане в село прилетать будут? Мостом пользоваться не будут? Если от каждого дома по человеку и по тягловой скотине, то пусть и Эхсан-баба, как все!
Худу-киши сидел рядом с Гарди-ами и в ответ на обезьянничание Ходжета сказал:
– Ходжет, он и есть Ходжет! Ты неисправим! Да подавиться бы тебе, не по тому ли мосту ходил ты годами, что выстроили деды Эхсан-баба?!
Джуда Баги сказал никак не унимавшемуся Ходжету:
– Ладно, скажу, чтобы и Эхсан-баба дал одну животину, – и, обращаясь к людям, добавил. – Завтра не опаздывайте, все будьте там. Обвяжем столбы веревками, а вы должны будете перетянуть их на эту сторону. Если выпустите из рук, весь труд насмарку…
Народ стал расходиться, Джуда Баги сел на коня. Хезер взял коня за поводья.
– Напрасно пообещал, Баги, Эхсан-бабане даст животное, – сказал он. – Он тебя и на порог сарая не пустит. У бедняги-старика и есть-то всего одна ослица, бережет ее, как зеницу ока.
Джуда Баги посмотрел на него сверху вниз. Одно время работали они с Хезером рука об руку, но с некоторых пор отошли друг от друга. Этот человек за счет Эхсан-баба снискал себе славу в районе, строил большие планы. Людей с должностей выживал. Ни с кем не считался. Повсюду сопровождал старика. Якшался с районным руководством. В столицу зачастил. И если бы Эхсан-баба не переменился к нему, не засел в горах, вероятно, своих целей добился бы. Домоседство баба да еще падение советской власти разрушили растущие надежды Хезера.
– Почему? – осторожно спросил Джуда Баги.
Хезер ответил, смеясь:
– Ослица Эхсан-баба – не простая ослица, чтобы он тебе ее дал! Говорят, она двух ослят принесла, одного – золотого, другого – серебряного…
Джуда Баги знал, что Хезер обижен на Эхсан-баба. Он покачал головой:
– Хезер-киши, ты лет на пять–десять постарше меня будешь. Отчего не оставишь в покое Эхсан-баба? Ведь не впрок пойдет тебе хлеб его! Эхсан-баба на посмешище выставляешь? Что плохого он тебе сделал?
Но Хезер упрека не принял:
– Да какое посмешище?! Клянусь Аллахом, он написал сыновьям, мол, приезжайте, ослица родила одного золотого, другого серебряного осленка.
Джуда Баги растерялся от слов Хезера:
– Так и написал? А ты и поверил?
Толстые губы Хезера расплылись на лице:
– Конечно, нет! Но в том, что в сарае прячет он золото, я не сомневаюсь.
Вспомнив легенду, крепко пустившую в селе корни, Джуда Баги сказал:
– А-а-а! Ты говоришь о золоте отца Эхсан-баба?
Хезер сдвинул шапку на затылок:
– Как бы не так, откуда у отца его золото? Как говорит Гарди-ами, сколько там золота наберешь, продавая овец да сыр с маслом!
Джуда Баги с удивлением:
– О чем же речь?
Хезер был доволен тем, что задал задачу Джуда Баги.
– Ну, перехожу к сути, – сказал он. – Помнишь, Эхсан-баба нашел пещеру на Гызюрду?
Джуда Баги кивнул. Хезеру понравилось, что он будто лишился дара речи.
– Пять лет назад было, но забыть не могу. Эхсан-баба сдал в район найденные в пещере ржавые железки, медь, подняли шум. В районе создали музей. Сказали, мол, могила какого-то полководца какого-то там падишаха. И никто не спросил, сиротой, что ли, был тот полководец? Где его золотые доспехи, золотой шлем, нарукавники?! Он из медной плошки пил чай? Ходил с железной афтафой? Совсем бедным был? Ведь и у бедного есть хоть одна золотая вещь!
Голубые глаза Джуда Баги широко раскрылись, но он слабо возразил:
– Ладно тебе, я сам там был. Ничего такого не было.
Хезер со знанием дела поднял палец:
– Очень наивный ты человек! Эхсан-баба позвал тебя после того, как спрятал золото…
Джуда Баги снова не поверил:
– Да не рассказывай ты сказки! Откуда знаешь?
Хезер шлепнул себя по лбу:
– Отсюда! Ты думаешь, тот молла из Ирана просто так явился в эти горы?
Джуда Баги вспомнил человека, читавшего молитвы в пост «магеррам»:
– А какое он имеет отношение к Эхсану-баба? – спросил он. – Он ведь приехал к брату твоему Гарди? Он друг его внука…
Хезер отчего-то вдруг вышел из себя:
– Не получится из тебя государственный человек! Спишь себе! Разве не знаешь, что тот молла – внук дервиша Пишана! Разве не знаешь, что Пишан с Эхсаном-баба вместе дервишествовали? Пустившийся в бега Пишан дни свои проводил на Гызюрду. И тебя не заставляет задуматься то, зачем это прискакал сюда его внук?! Вероятно, Пишан знал о пещере. И тайну эту открыл внуку…
Джуда Баги был сражен логикой рассуждений Хезера. Но внешне виду не подал, продолжал защищать Эхсан-баба.
– Ну и загибаешь ты! – сказал он. – У тебя уже сейчас что-то с головой, а что с тобой будет, если доживешь до лет Эхсан-баба?
Не оглядываясь, Джуда Баги тронул с места отдохнувшего коня.

XXX

Ближе к вечеру того дня, когда сель унес мост, Эхсан-баба пробрал озноб. Странная просьба сначала Асвара, а потом Хезера вывела его из себя. С другой стороны, непонятное упрямство Гиля-нене и то, что она закрыла на замок сарай, вызвало у Эхсан-баба подозрения относительно собственного разума. По настоянию старухи он лег в постель. Но уснуть не мог. Эхсан-баба вспомнил Азраила:
– О Всевышний, пошли своего ангела забрать жизнь мою, но прошу – разума не отнимай. У меня есть имя, сыновья мои – известные люди. Не стыди ни меня, ни их принародно, – прошептал он и откинул голову на подушку.
Он терпеливо ждал, но Азраил не появлялся.
Гиля-нене в последние дни была очень сердита. Она злилась на Асвара и Хезера, которые вели скотину на выпас каждый день мимо их дома, даже если было не по пути. По ночам она почти не спала. Часто выходила на веранду. Прошлой ночью проснулась на собачье ворчанье, быстро открыла двери. Мелькнула тень в лунном свете. Она не испугалась, резко отошла назад. На ковре на стене, рядом с дервишской чашкой, висела старая берданка. Не колеблясь, Гиля-нене сняла ее со стены и наставила через двери в сумрак?
– Эй, человек, кто ты? – закричала она. – Стрелять буду. Оно стреляет, ей–Богу!
Воодушевленный голосом хозяйки пес зашелся в лае. Тень сразу исчезла, но старуха не думала опускать ружье. Подождала, пока успокоится собака. Потом вернулась в дом. Всякий, видевший берданку при свете дня, вряд ли поверит в то, что она стреляет. Это ружье с треснувшим прикладом, поржавевшим дулом досталось Эхсану-баба от его отца. Он вешал его рядом с дервишской чашкой, хотя этот предмет в дервишество не вписывался. Честно говоря, выбросить было жалко. Даже советская власть, отбирая у людей огнестрельное оружие, на него не позарилась. Эхсан-баба хранил его как память. Он проснулся на голос старухи и спросил:
– Кто это был, Гиля?
Гиля-нене тихонько пробормотала:
– Баба, к нам приходил вор.
– Сдурела ты, что ли? – засмеялся он. – Что у нас красть–то? Показалось, верно.
Совсем убавив свет лампы, Гиля-нене тихо сказала:
– Знаешь, баба, прошлой ночью тоже приходили, я проснулась на лай собаки. Она не лает, а ворчит, значит, приходит человек знакомый. Возле сарая крутится.
Баба грустно протянул:
– Аллах, Аллах, опять эта сирота умом поехала.
Услышав слово «сирота», старуха взорвалась, как каштан:
– Да чтоб ты умер! На ночь глядя, заставляет меня ругаться! – ворча, залезла она в постель и накрылась с головой.
С приходом весны печь в доме не топилась. Ночи же стояли холодные.

XXXI

Гиля-нене от ворот возвращала назад всех, кто приходил проведать Эхсан-баба. Придумывала странные вещи. Даже Гарди-ами не позволила подняться на веранду.
– Послушай, Гарди, у него голова болит, не может он разговаривать…
Каждый день осматривавший село в бинокль Гарди ей не поверил, попытался все же увидеться с Эхсаном-баба:
– Старостина дочь, ему же будет скучно без меня!
Гиля-нене совсем не нравился Гарди-ами. Она не любила людей в погонах, которые отправили в Сибирь ее родителей.
– Гарди, хорошо, когда у умирающего человека в собеседниках ангелы… Ты пока к ним не принадлежишь. Оставь его в покое…
Гарди-ами испугался настроения старухи, приписавшей его к чертям. Пришлось удалиться.
Гиля была очень зла и на внучку Гюльзар из-за болтливости ее. С внучкой, по-прежнему часто навещавшей их, она перестала разговаривать, на вопросы ее не отвечала. Гюльзар обиделась и больше не приходила.
Старуха ошибку свою, конечно, поняла. Но письма были написаны, отправлены, и их уже было не вернуть, так что переживать теперь не было нужды. Сейчас был очень важен приезд сыновей. Открыть тайну Эхсану-баба она боялась. Из опыта знала, что в делах материальных на него надеяться не стоило. Старуха в последние дни металась, как в жару. Совсем забросила Эхсан-баба. Прошло несколько дней после события, которое чуть не лишило ее ума. Она боялась подходить к сараю, но была вынуждена. Следовало накормить, напоить животное. Длинноухая была беспокойна. Кричала на всю округу. Собравшись с духом, Гиля-нене открыла замок и прошла внутрь. Дрожа, оглядела сарай. Увиденное ею в дневном свете и порадовало ее, и опечалило. Ужас нескольких дней отпустил ее. Один из ослят пытался сосать мать, днем он не блестел. А золотой осленок был бездушной статуей. Лежал среди кусков фаянса. Он был размером с маленького ягненка. Старуха переворачивала валявшиеся на земле куски фаянсовой лошади, принесенной когда-то Эхсаном-баба из пещеры, которую он держал в яслях, и пусть поздно, но поняла, наконец, что к чему. Ослица, роды которой протекали тяжело, вероятно, расшатала доски яслей, статуя выпала и разбилась. Старуха пробормотала:
– Ишь, какой хитрый старик! Смотри, где прятал золото! – сказала она, но тут же сама себе возразила. – Нет, баба об этом ничего не знает. Д-а-а…И хорошо, что не знает, так–то оно лучше…Д-а-а, интересно, чья же это затея?
Гиля-нене недолго ломала над этим голову. Ее интересовала практическая сторона дела. Она подняла «золотого осленка». Из щели под статуей посыпалась древесная пыль. Она взвесила ее на руках, около фунта будет. Старуха внимательно разглядела статую и выяснила, что это не осленок, а конь. Голова и тело были сделаны очень точно. Можно было различить даже уздечку и удила. Низ же был цельным, как будто конь поджал ноги под себя. Легкость его говорила о том, что сделан он был из тонкого золотого листа. Различные его части крепились друг к другу с помощью серебряных гвоздей. А высыпавшаяся из него древесная пыль, вероятно, была остатками съеденного древесным червем деревянного макета.
Гиля-нене больше не медлила, спрятала под широкой одеждой, под мышкой «золотого осленка» и вышла из сарая. Весело и своенравно рассмеялась:
– Сукины дети! Теперь вы обо мне не забудете! Вы в моих руках! Разве же можно так?! Не приезжают, не появляются… Теперь я посмотрю, как вы не приедете. Как ягнята, все явятся! Вай, вай, вай! Что за сыновья такие?! Что за дети?! Как будто не я их родила. Будто собака их родила. Вай, вай, вай!
Гиля-нене кружила по двору, искала место, куда можно было спрятать «золотого осленка». Заглянула в пустой сенник. Осмотрела курятник. Несколько раз зашла и вышла из сарая. Ворча, спрятала, наконец, «золотого осленка». Покончив с этим делом, она успокоилась и, как молодая невестка, резво поднялась на веранду.

XXXII

Эхсан-баба боли никакой в себе не чувствовал. Дышал он теперь легко, но старуху свою слушался, молча исполнял все, что ни скажет. Знал, что если ослушается, света белого не взвидит. Старуха, спрятавшая его верхнюю одежду и тулуп в сундук, в последнее время стала очень властной и резвой, как козленок. На одном месте не могла усидеть, вертелась, как юла. Баба поглядывал на нее исподлобья и злился: «Ты только посмотри на эту сиротинушку! В настоящую ведьму превратилась! Только метлы не хватает, оседлать и в воздух! – думал он. – Не дает мне подняться с постели и сама целый день молчит. Не знаешь, что она там задумала… Убралась бы куда-нибудь, а я бы по двору погулял. Сил уже нет. Если не доведет меня до смерти эта постель, то хорошо!»
Эхсан-баба притворно-ласково сказал:
– Гиля, взяла бы у Худу-киши немного табаку! А то в груди совсем нехорошо. Мой табак – как порох, не могу курить.
Гиля-нене просьбу его уважила. Оставила штопку, надела калоши и сказала:
– Ладно, баба, я сейчас вернусь, но ты не открывайся, простудишься.
Стоило старухе выйти за ворота, Эхсан-баба быстро встал с постели, сломал замок на сундуке, оделся, накинул на плечи тулуп и спустился во двор. Тепло весеннего солнца маслом–медом растеклось по телу. «Спасибо за совет, Аллах! Я воскрес! Выйди я чуть позже, сердце разорвалось бы! Посмотри, что вытворяет надо мной эта сиротинушка! – размышлял он, когда у ворот раздался стук копыт и показался спешившийся всадник. Эхсан-баба, узнав его, обрадовался. Джуда Баги он любил не меньше сыновей.
– Эй, власть, добро пожаловать в село, забытое Аллахом и людьми!
Джуда с кожаной сумкой в руках подошел скорым шагом, поздоровался с баба.
– Крепче сумку держи, сынок, не то отнимут, плохи дела будут, – поддел тот гостя.
Сумка Баги была популярна в окрестных селах. Двадцать лет он с ней ездил. Мастер Бехан, что изготавливал седла, раз в два-три года обновлял швы на ней. Сумка была так популярна, что выйди она одна погулять, никто бы не удивился.
Не реагируя на шутку аксакала, Баги поздоровался с ним за обе руки.
– Здравствуй, Эхсан-баба! Слава Богу, крепок! Свадьбу справишь, никто и не попрекнет тебя…
Огладив бороду, Эхсан-баба заломил шапку на голове. Показал ему место на пеньке и сам присел, потом насмешливо сказал:
– Жива ли бабка твоя? Если жива, то…
Баги положил рядом с собой сумку и не дал баба закончить речь:
– Жива, Эхсан-баба, жива, только ослепла уж на оба глаза, тебя дожидаючись, да и спина луком выгнулась. Наказывала передать, если, мол, баба не изменил своего решения, она готова.
– Уж больно прыток ты, – сказал баба опередившему его Баги, – победил меня! – Потом набил трубку и поинтересовался. – Каким селем тебя в наши края занесло? А? Если перешел Алаша-чай, ты – храбрец! Но скажу, если приехал искать мужа для бабки своей, проходи мимо! Если и гнедого дашь в придачу, и то вряд ли соглашусь…
Эхсан-баба повидал мир, удивление свое прятал за шутками. Баги начал издалека:
– Баба, мостом я занят. После морозов воды в Алаше поубавилось. На той стороне работа уже идет. Теперь нужна помощь ваших людей. От каждого дома по человеку и по скотине. Утром все, как один, будут у моста. Все дома обошел, ты один остался…
Эхсан-баба прикурил трубку. Глубоко затянулся, выпустил клуб дыма и рассмеялся:
– Сынок, потихоньку ты теряешь разум! Мне–то мосты строить? Одной ногой в могиле уж…
Баги пояснил:
– Баба, кто ж тебя строить мост посылает? Говорю, скотину дал бы и достаточно…
Эхсан-баба покачал рукой:
– Да какая же у меня скотина? После колхоза в этом дворе скотину не держали.
Баги улыбнулся:
– Что так? Разве и осла у тебя нет?
Баба быстро отнял от губ мундштук:
– А вот ослицу дать не могу!
– Почему?
– Потому, как стара! Стоит один день поработать ей на стройке, как тотчас дух испустит. А мне же помощь в работе…
Баги подошел к делу с другой стороны:
– Неужто для гостя дорогого одного осла пожалеешь?
Эхсан-баба мягко проговорил:
– Мне, сынок, сто тридцать лет. Во всяком случае, так записано в паспорте. Но так оно и есть. С дедом твоим Кебле Вели друзьями были. Когда родился отец твой Али, он позвал меня. Сказал: сына моего назвать должен ты, чтобы дружба наша была вечной! Уже три века дружат наши семьи. Что там один осел, мне впору дать тебе табун лошадей. Но этот разговор твой об осле совсем мне не понравился. Стыдно ….
Баги не стал уточнять, что имел в виду старик, говоря «разговор об осле». Не глядя на собеседника, протянул:
– Говорят, ослица твоя двух ослят принесла. Значит, не так уж она стара, как ты говоришь. Дал бы мне ее, чтобы языки людские укоротить…
Баба покосился на него:
– Ну и что с того, что родила? Ты что, берешь налог с ослов по списку?
Баги неохотно:
– Нет, аксакал, налогов я не собираю. Этим занимаются налоговые ревизоры.
– Что ж тогда речь завел об осле?
Баги растерялся:
– Да так, хочу знать, что будешь с ослятами делать? С твоего разрешения взглянул бы на них…
Терпение Эхсан-баба иссякло:
– Сколько времени не виделись, а ты вместо человеческого разговора вцепился в ослиный хвост! – он показал на сарай. – Твоя Гиля-нене заперла сарай, не то всучил бы тебе обоих ослят и посмотрел, чего ты еще захочешь?
Баги наконец–то нашел момент перейти к сути дела:
– Прости, баба, не знал, с чего начать. Оставим пока этот разговор об осле в стороне. Я к тебе по другому делу пришел, – он опустил руку в сумку и достал оттуда книгу. – Ты знаешь, что я человек государственный. Чту законы. Читаю тебе одну интересную статью. «Все граждане, живущие на территории страны, при нахождении клада должны сдать его государству, нашедшему клад выдается премия в размере 25 процентов от стоимости клада…»
Эхсан-баба с интересом подался вперед:
– Погоди, сынок, что-то я не пойму. О каком кладе речь идет? О шахском кладе или о банном?
Баги свел брови:
– Баба, шутки неуместны! Объясняю простым языком. Если ты нашел сто золотых, должен сдать их государству, и тебе дадут 25 из них. Если же скроешь от государства, все заберут и тебя посадят…
Эхсан-баба удивленно воскликнул:
– А! Теперь понял! И кто в селе клад нашел?
Баги разгладил усы:
– Сейчас перейду к делу. Клянусь, не знаю, как сказать. Ты одного осла для меня жалеешь, как же говорить с тобой открыто?
Эхсан-баба резко поднялся на ноги:
– Опять он прицепился к ослу! О, Аллах! Что ты хочешь от моей престарелой ослицы!? Завтра мне надо будет по дрова или на мельницу, так что, прикажешь ехать на Гиля-нене? Странный человек! И как ты руководишь с таким умом? Говорит: отдай мне единственного своего осла! Даже советская власть этого не делала. А теперь наша родная власть решила, что одного осла мне много!
Баги старался терпеливо успокоить старика:
– Баба, ты ведь понимаешь, что речь уже не об осле! Если захочешь, я тебе целое стадо ослов подарю…
Эхсан-баба вышел из себя:
– Не доводи меня, сынок! Пусть твое останется тебе, а мое – мне! – закричал он.
Баги этого не ожидал. Он тоже встал. Попытался уговорить его еще раз:
– Ты не мучай меня, баба! Я на службе у государства! Клянусь дедовой памятью, другого сдал бы полиции, и дело с концом! Сдай клад, что нашел в пещере! Пойми, таков закон! Слышал, в сарае его прячешь! Открывай и сдавай!
Эхсан-баба охватило смятение: «Будь проклят ты, слепой шейтан! Что же они мне дали, чего теперь забрать не могут! Уже который человек заводит разговор об ослятах, а заканчивает золотом. Да, прожить сто тридцать лет тоже не дело. Голова совсем плоха стала…. Этот не Асвар, чтобы прогнать со двора! Государственный человек! Где же ты, Гиля?!»
Как раз в это время в ворота вошла злющая Гиля:
– Разве не говорила я тебе, баба, что болен ты, не выходи из дома! Посылаешь меня за табаком, голову морочишь? Вай, вай! Заходи-ка в дом, не то опять простынешь!
Баги ласково поздоровался со старухой:
– Здравствуй, Гиля-нене! Как поживаешь? И шутливо добавил. – Уж больно холишь да лелеешь деда!
Узнав его, старуха подошла, тепло поздоровалась:
– Образумь хоть ты его, внук Кебле Вели, совсем замучил он меня! Больной выходит во двор… – и вдруг подозрительно спросила. – Чего это ты вдруг вспомнил нас?
Эхсан-баба опередил Баги:
– Требует с меня сокровища!
Гиля-нене почернела, как уголь:
– Какие сокровища, баба?
– Наверное, злато–серебро. Говорит, в сарае прячешь!
Гиля-нене в лице переменилась, глухим голосом завопила:
– Что? – И скомандовала собаке. – Галадж, хватай его!
Собака, все это время следившая за гостем, бросилась на него. Не ожидавший такого поворота дела Баги ждать не стал, подхватив сумку, кинулся к воротам.
Эхсан-баба закричал ему вслед:
– Эй, власть, ключ от сокровищницы у Гиля-нене, куда же ты спешишь?
Баги быстро вскочил на коня. Собака за ворота не пошла, громким лаем проводила всадника.

ХXXIII

Аби показал место, где пенящаяся река чуть стихала меж двух скал.
– Посмотри, туда можешь подать? Будь осторожен, земля мягкая и глинистая.
Шофер был огромным, сопящим от полноты своей парнем. С виду хмурый, однако веселился всю дорогу. Видя, что Аби разбирается в любом деле, стал называть его «мастером». Уже двадцать часов они были в пути. Успели подружиться. Большим «КамАЗом» он управлял легко и проворно.
Не обращая внимания на предостережения Аби, оглядел спуск и съехал с дороги. «КамАЗ» заревел и рванулся вперед. Липнущая к колесам глинистая земля замедляла ход машины, но та не останавливалась.
Аби сказал с беспокойством:
– Застрянем. Кажется, нужен будет трактор.
Шофер ответил, не отрывая взгляда от дороги:
– Спорим, мастер, что не застрянем! – Он протянул руку. – На один шашлык из ягненка! Согласен?
Аби пожал протянутую руку:
– Согласен! Но будь осторожен, если машина заскользит, нам несдобровать! Свалимся с обрыва, шашлык в горле застрянет…
Шофер неспешно делал свое дело. Когда машина остановилась недалеко от разрушенного моста, Аби пришел в себя. Здесь было припасено достаточно досок и столбов. Вероятно, собирались возводить мост. Аби покачал головой.
Шофер открыл дверцу и спрыгнул на землю. С уважением оглядел машину, колеса которой наполовину увязли в глине:
– Это не машина, да она и обвалившийся дом выдержит, – сказал он. – Ну что, мастер, проиграл ты!
Аби, вытирая шапкой вспотевшую лысую голову, рассмеялся:
– Я выиграл, а ты и не в курсе! Надо было на что-то другое спорить.
Полное лицо шофера помрачнело:
– С чего это вдруг? Ты, кажется, хитришь! Проигранного шашлыка жалеешь?
Аби опять рассмеялся:
– Наивный ты человек! Тебя так и так накормили бы шашлыком! Что еще может быть в селе?!
Шофер, поняв, наконец, тоже рассмеялся:
– Ты еще до села своего доберись, а потом шашлыком угощай!
Аби показал на ту сторону реки, на село на склоне горы:
– Наше село. Уже доехали…
– Да там и пятнадцати домов нет! Какое маленькое село…– удивился шофер.
Аби вздохнул:
– Да, маленькое оно, но проблемы у него большие… – И, перебив хотевшего что-то сказать шофера, добавил. – Погоди-ка! Смотри туда!
На другой стороне реки к берегу спускался всадник. У воды остановился в нерешительности, но потом все же направил коня в ревущую пенистую воду.
– Вай, вай! – пробормотал Аби. – Этот человек себя не жалеет! Утонет ведь! Я знаю Алашу. Весной к ней не подступиться…
Шофер тут же протянул ему руку:
– Давай поспорим! Я говорю – не утонет! На застолье в Сумгаите!
Аби оттолкнул его руку:
– Храни Аллах твой дом! Ты все о желудке своем беспокоишься! А человек тонет!
Всадник действительно уже барахтался посреди реки. Кажется, куском скалы, принесенным селем, задело коня. Голова коня то появлялась над водой, то исчезала. Всадник пытался плыть, не выпуская из рук уздечки. Хотел вытащить животное. Потом, не в силах больше продолжать, бросил уздечку и поплыл к берегу.
Шофер подхватил с сиденья одеяло и побежал к пловцу. Аби тоже пошел следом за ним с термосом в руках. Вид вышедшего на берег всадника оставлял желать лучшего. Шофер помог ему снять куртку и набросил на него шерстяное одеяло. Аби протянул чай в крышке термоса. Всадник поднял голову, зуб на зуб не попадал. От пережитого страха и ледяной воды он весь посинел. Но Аби он узнал:
– Аби! Что ты здесь делаешь?
Аби также удивленно отвечал:
– Баги, брат! Что за дела?
Они обнялись. Долго трясли друг друга. Потом Баги выпил чаю, согрелся. Они разговорились. И погода была хорошая. Заходящее весеннее солнце все еще прогревало тело. Зеленые луга, свежая листва на деревьях радовали душу. Прилегший на траве шофер им не мешал, а просто слушал.
Аби пошучивал с Баги:
– Ты, кажется, жизнь отдал, служа государству, – и показал на доски у реки. – Из этого ты хочешь построить мост?
Баги стало неловко:
– А что мне делать? Стыдно людям в глаза смотреть! Сколько дней уже не проехать… У района тоже нет возможности. А я только это и могу… Аби, что в машине?
Аби охотно ответил:
– Не горюй, я все привез! Панели, угольники, швеллера и дизельный сварочный аппарат в придачу. Если поможешь, в два–три дня мост поставим.
– И машина проехать сможет?
– Что машина, и трактор пройдет!
– Да пойдет тебе впрок хлеб Эхсан-баба! Какое же хорошее дело ты сотворил, Аби. Никто бы не потратил столько денег на общее дело, а ты тратишь. Ты и вправду из рода Гадамерда, – и вдруг подозрительно спросил. – Погоди–ка, а в чем причина такой щедрости? Может, приехал из-за золотых ослят отца?
Аби удивился:
– И ты об этом знаешь? Ты тоже знаешь о письме?
Баги махнул рукой:
– Не только я, многие знают об этом.
Аби покосился на него:
– А ты и поверил?
– Поверил, не поверил, а разговор идет, – неопределенно ответил Баги.
Аби посмотрел на него внимательно и сменил тему разговора:
– Из села едешь, как там они?
Баги кивнул:
– Хорошо, – и только он собрался обо всем рассказать, как вмешался шофер.
– Мастер, ты машину разгружать думаешь? – спросил он. – Мне ехать далеко.
Аби поднялся. Баги посмотрел на ревущую реку и сказал шоферу:
– Пойду соберу народ, будем разгружать машину, – и с сожалением добавил. – Теперь я пеший. Пропал конь мой. Проклятый сель швырнул в него куском скалы, и конь пошел ко дну.
Аби поддел его:
– На общем деле заработал, за общее дело и отдал. Чего переживаешь? Осталось машину разгрузить. Без крана дело не пойдет. Панели руками не поднять. Если и поднимем, бросим на землю, оборудование повредить можем… нужен кран…– и, обращаясь к шоферу. – И ты не тужи, через день–другой поедешь.
– Что ты говоришь, мастер? – опешил шофер.
Но Аби опять его успокоил:
– Не волнуйся, каждый день буду кормить тебя шашлыком. Из Сумгаита ящик водки привез. Что тебе делать в городе? Считай, что приехал на курорт.
Баги сказал задумчиво:
– Думаешь, легко кран найти? Пошли звонить в район. Я должен доложить главному. И шофера разместить надо, накормить, человек с дороги.
Шофер удивленно:
– Машину так и оставим?
Баги успокоил его:
– Да не беспокойся ты. Никто не тронет твою машину… Пошли…

XXXIV

Появление их в райцентре вызвало в городке переполох. Стояло раннее утро. Солнце еще не успело высушить росу. Журналист Жан своим ярким одеянием напоминал попугая, привезенного из тропических стран. По волосам, рассыпанным по плечам, по фотоаппаратам на шее было ясно, что это человек приезжий, чего нельзя было сказать о молодом человеке рядом с ним. Судя по одежде, человек он был городской, и нам не чужой, свой. Юноша был переводчиком месье Жана. Звали его Фархад.
Бездельники, проводившие дни на автовокзале, пассажиры, ожидавшие своих автобусов, сразу пришли в движение. Всем было интересно. Журналист, проехавший в машине долгий путь, на глазах у всех разминал затекшие руки–ноги, приседал. Это развеселило народ. Журналист повидал немало на своем веку. Абсолютно не смущаясь от происходящего, он что-то сказал переводчику. Переводчик качнул головой, подошел к такси, на котором приехали из столицы, и сказал:
– Брат, поспрашивай там дорогу в село, которое нам нужно, и тронемся.
Шофер вышел из машины и тотчас исполнил просьбу пассажира, хорошо оплатившего ему дорогу до райцентра. Подошел к народу. Скоро вернулся.
– Прости меня, брат, но отвезти тебя в то село не смогу, – проговорил он с сожалением. – Говорят, даже в хорошие времена туда только на «УАЗе» и можно добраться, а сейчас все дороги селем размыло. К тому же единственный деревянный мост через реку в то село разнесло водой, так что дорога перекрыта.
Фархад нахмурился и недоверчиво спросил:
– То есть другой дороги туда нет? Говоришь, нам или здесь оставаться, или обратно возвращаться?
– Сами смотрите, – безразлично сказал шофер. – Говорят, что мост строится. Не сегодня-завтра закончат. Может, подождете?
Фархад попросил:
– Вернись и поспрашивай у коллег своих, на чем нам туда добраться. Журналист ждать не может, спешит.
Водитель нехотя пошел к стоявшему в стороне автобусу. Переводчик передал месье Жану, как обстоят дела. Месье Жан нетерпеливо выслушал его и закричал:
– Что значит вернуться?! Мы должны ехать прямиком в то село. Главный редактор требует от меня срочный репортаж. Если не сделаю, уволит.
Фархад поразился легкомыслию месье Жана. Вести себя как ребенок в тридцать пять лет!
– Получай заслуженное, месье. Зачем было посылать непроверенную информацию в такую газету?
Месье Жан весело рассмеялся:
– Бес попутал. Во всем виновата мадемуазель Жанет. Я с ней знаком еще по Парижу. Я рассказывал тебе о ней, некрасивая, но бедовая! Позвонила, сказала, что есть информация, может, подойдет мне. Новость меня захватила, не поленился, написал репортаж и факсом отослал. А наш главный редактор умирает из-за экзотической информации с Востока. Тут же поместил репортаж мой в газете. Мол, все обойдется как-нибудь, но получилось иначе. Случайно этот номер газеты попал на глаза учредителю. Тот вызвал главного, устроил ему разнос. Велел или найти сумасшедших, которые подтвердят эту информацию, или выгнать меня с работы.
Переводчик насмешливо сказал:
– Месье, владелец вашей газеты очень мягкосердечный человек! Я бы вас ни дня не оставил на работе! Осленок из золота! Или из серебра! С каким умом ты это написал? В целом Азербайджане не нашел больше, о чем написать?
Журналист не обиделся на Фархада.
– Если бы ты знал тонкости журналистской работы, так бы не говорил, – сказал он. – Ты не знаешь наших читателей. Они всегда ждут необычных вестей с Востока. Если напишу, что Баку не отличается от европейских городов, что здесь современный аэропорт, красивые улицы, опишу его архитектуру, мне просто не поверят. – И вдруг, топнув ногой, он гневно произнес. – Ты обязан срочно доставить меня на место происшествия! Понял?! Забудь о гостинице, выбрось из головы возвращение обратно! За что я тебе плачу, в конце концов?!
Фархаду было двадцать пять лет. Месье Жан взял его к себе на работу. Определил ему зарплату в двести американских долларов в месяц. На какой срок журналист приехал в Баку, было неизвестно. Но Фархад, по окончании института не нашедший работы по специальности, был рад такому предложению. Он готов был ехать с иностранцем, куда угодно, потому что дорожные расходы тот брал на себя. Крики месье Жана не трогали Фархада. «Мне-то что?» – подумал он.
Шофер, чтобы избавиться от пассажиров, привезенных из Баку, подходил то к одному водителю, то к другому. Вскоре он вернулся с арбой, запряженной двумя лошадьми. Показал на возницу:
– Этот мужик берется довезти вас до того села…
– Издеваешься? – разозлился Фархад. – Двадцать первый век! А мы, говоришь, должны ехать на арбе?
– Клянусь, – божился шофер, – ни одна машина не идет туда. Все говорят, что мост селем снесло, через реку не перебраться. А этот говорит: отвезу…
Месье Жан понял все без переводчика и оптимистично заявил:
– Месье Фархад, не злись, арба – тоже транспорт! Я согласен. Читатели, знакомясь с моими описаниями поездки, повеселятся от души.
После слов журналиста Фархад успокоился и сказал вознице:
– Ты, брат, проверь свою арбу, чтобы не застрять нам посреди дороги.
Аробщик почесал заросшее щетиной лицо. Снял ватную стеганку. Было жарко. Улыбнулся:
– Мы туда на арбе не поедем!
У Фархада отвисла челюсть.
– А на чем же мы поедем? – спросил он.
– Я поведу вас горными тропами. Часть дороги пойдем пешком, иногда, если захотите, сможете сесть на лошадь.
Фархад побледнел:
– Я, брат, в городе вырос, ни на лошади, ни на осле никогда не ездил. Упаду, кости себе переломаю.
Аробщик, мужчина средних лет, успокоил его:
– Да не бойся ты, гость, у меня лошади смирные… Мужчин того села, куда вы едете, я всех поименно знаю. К кому в гости–то?
Фархад пожал плечами:
– Француз знает. Говорит, это тайна. Скажет, когда приедем.
Аробщик безразлично:
– Как знаете. В том селе людей раз–два и обчелся, какие там тайны…
Когда Фархад рассказал журналисту о новом предложении, тот от радости совсем растерялся. Заплетающимся языком сказал:
– Месье, я…я с радостью принимаю ваше предложение… Репортаж мой будет еще красочнее.
Фархад распрощался с шофером такси. Перенес большую сумку журналиста из такси в арбу. Месье Жан тотчас уселся рядом с аробщиком. Радовался, как ребенок. Быстро взял поводья в руки. А Фархад под взглядами собравшихся людей, стесняясь, влез на арбу и сел на соломе. С улыбкой наблюдавшие за ними люди не смеялись. Фархад успокоился.
– Поехали, брат, – сказал он.
Аробщик подождал, пока к телеге подошли несколько человек, но повернулся к Фархаду, улыбнулся и, потирая пальцами, спросил:
– Гость городской, какую плату мне положишь?
Не посоветовавшись с журналистом, Фархад ответил:
– Не беспокойся, дадим тебе «ширванов» десять!
Аробщик вытер нос рукавом стеганки и сказал:
– Мало! Я за такие деньги не поеду.
Переводчик пожалел, что сел в арбу, не договорившись.
– Ладно, двадцать дадим, поехали уже!
Аробщик, переглянувшись с земляками, покачал головой:
– Мало!
После такого его ответа со всех сторон посыпались шутки на местном наречии. Переводчик ничего не понял и спросил:
– О чем они говорят?
Аробщик сказал правду:
– Говорят, бессовестно поступаю.
Переводчик, оглядевшись по сторонам, склонил голову, довольный:
– Спасибо вам. – И, обращаясь к вознице. – За то, что правду сказал, прибавлю еще пять «ширванов».
Но тот вновь покачал головой:
– Мало!
Не успел он сказать это, как вокзал опять зашумел. Каждый что-то выкрикивал. Аробщик сделал землякам страшные глаза. Все смолкли. Переводчик в растерянности:
– О чем ты говоришь? Почему мало? От Баку сюда пятьсот километров, мы доехали за пятьдесят «ширванов». Сколько же километров от райцентра до села?
– Врать не стану. Если напрямик, километров десять. Прямая дорога чуть длиннее, но мост унесло селем. Я поведу вас горными тропами. Опасное дело, брат.
Переводчик решил, что спорить излишне, и спросил:
– Ладно, скажи, сколько ты хочешь?
Аробщик коротко ответил:
– Сто пятьдесят долларов.
Фархад был сражен.
– Сто пятьдесят долларов? – закричал он. – Да что ты понимаешь в долларах?
Аробщик с усмешкой:
– Ты запомни, гость, что доллар – он и в Африке доллар, и в Талышских горах! Что с того, что мы так выглядим? Думаешь, мы города не видели? – и уже мягче добавил. – И потом, брат–мусульманин, что ты из себя выходишь? Не из твоего ведь кармана идет. Иностранцы везде у нас хозяйничают. И здесь, в горах, не оставляют нас в покое. Взять твоего яркого иностранца, наверное, выгода есть тут какая-то для него! И что за деньги для него сто пятьдесят долларов? Деньги возьму вперед! Им особо доверять не стоит…
Земляки это выступление прослушали с молчаливым согласием. Переводчик же почувствовал себя неловко. Месье Жан недовольно ждал. В нескольких словах Фархад передал ему суть дела. Иностранец вышел из себя:
– Месье Фархад, я в течение двадцати четырех часов должен передать в газету информацию. От этого зависит моя карьера. А ты здесь торгуешься! Скажи ему, я согласен! – сказал он и достал из кармана две купюры.
Возница ждал с нетерпением. Как только переводчик сказал ему о согласии, он повернулся к зрителям, поднял вверх большой палец и стегнул лошадей.
– Трогайте! – крикнул он, взял протянутые ему деньги и положил за пазуху.
Арба доехала до двора у подножия горы. Возница распряг коней, надел на них уздечки. Сумки гостей на манер хурджунов повесил на одну из лошадей. Потом предложил:
– Ну, городской брат, садись, – и подвел лошадь к высокому камню.
Фархад растерялся:
– Я, брат, боюсь ведь… – и, смеясь, повернулся к месье Жану. – Втянул ты меня в историю, полезай первым.
Француз неожиданно охотно согласился. Едва коснувшись камня ногой, он был уже в седле. Аробщику Истаму это пришлось по душе:
– Молодец, француз! – и с укоризной сказал Фархаду: – Земляк, иностранец–то посмелее тебя оказался. Посмотри, как сидит на коне. Давай и ты полезай. Не позорь нас.
Фархад взобрался на лошадь с сумками. Обеими руками вцепился в гриву лошади. Аробщик пошел вперед. Только после этого лошади тронулись.

XXXV

Журналист не умолкал всю дорогу. И фотоаппарат его щелкал непрерывно. Была бы возможность, он заснял бы каждый камень, каждое дерево.
– Какие красивые у вас горы, месье!
Переводчика, выросшего в городе без особых тягот, от такой езды подташнивало. Все ему было не по нраву. Когда аробщик спросил:
– Что это там говорит иностранец?
Фархад ответил:
– Этот ненормальный говорит, что здесь красиво. У меня от качки все внутри обрывается, а ему все нипочем. Какую красоту он видит в этих горах и камнях, я не знаю.
Истам благородно согласился с ним:
– Верно говоришь, земляк. Я не виню тебя, человеку непривычному здесь жить тяжело.
А журналист Жан не терял ни минуты, работал. Часто слезал с лошади, фотографировал Фархада и проводника. Очень расстроился из-за того, что не успел сфотографировать лисицу, выпрыгнувшую почти из-под ног, долго ворчал.
Проводник провел их через густой лес. Он двигался по искусно определяемым тропам среди отвесных скал. В местах, куда не попадал солнечный свет, лежал снег толстым слоем. Проводник шел без отдыха. Длинной палкой проверял дорогу.
Скоро начался спуск. Когда они шли вдоль бездонной пропасти, лошадь Фархада вдруг поскользнулась. Еще чуть-чуть и вместе с седоком сорвалась бы вниз. Проводник вовремя подхватил поводья. Вместе с подоспевшим на помощь Жаном с трудом вытащили лошадь, задние ноги которой уже висели над пропастью. Бесчувственного от страха Фархада сняли с седла и положили на землю. Жан потерял голову. Проводник сказал вскоре пришедшему в себя Фархаду:
– Теперь понял, земляк, почему я просил сто пятьдесят долларов? Видишь, как опасны эти дороги… Аллах сжалился над нами.
Переводчик поднял голову, с ужасом оглядел ущелье.
– Нам лучше вернуться, брат, мне плохо.
Проводник засмеялся:
– Куда там возвращаться, скоро будем на месте. – И ласково добавил. – Вставай, пойдем, путнику должно в пути быть. И послушай, что там говорит иностранец. Так и сыплет, а я не понимаю…
Француз что-то быстро-быстро говорил. Возбуждение его еще не прошло. Фархад поднялся на ноги и что-то сказал со злостью. Проводник заметил, что иностранец съежился, как цыпленок. Остаток дороги он уже молчал. Вел за собой лошадь. Снова начался подъем. Проводник шел, то и дело поджидая уставших путешественников. Одолев подъем, он сказал, наконец, уже потерявшему надежду добраться до нужного села Фархаду:
– Вот и село!
Фархад посмотрел на редкие дома:
– Какое оно маленькое!
Проводник вздохнул:
– Горное село… – потом спросил, у кого они остановятся.
Фархад переадресовал вопрос Жану. Тот достал из кармана блокнот и спросил:
– Какой из этих домов принадлежит Эхсану-баба?
Проводник удивился:
– Тайна? Эхсан-баба?
Фархад проворчал:
– Французу лучше знать. – Накажи его Аллах…
Гостей поразили вымощенные камнем улицы села.
– Да здесь город, брат! – удивился Фархад и гордо заговорил с журналистом. О давешней злости своей он позабыл.
Проводник огляделся, но никого не увидел.
– Где же народ? – пробормотал он.
Навстречу им вышла девочка с узелком в руках. Когда она проходила мимо чужих людей, проводник спросил:
– Здравствуй, дочка. А где сельчане, никого не видать…
Это была Гюльназ. Не поднимая головы, она тихо сказала:
– Все строят мост. Говорят, сегодня откроют дорогу. Все там. Вы не через мост пришли?
Проводник поднял руку:
– Мы пришли через горы…
Девочка сказала недоверчиво:
– Д-а-а? Не может быть!
Проводник не собирался убеждать ее:
– Не веришь, как знаешь! Я привел гостей к Эхсану-баба. Аксакал дома, или он тоже пошел мост строить?
Шутка проводника обидела девочку:
– Ему не по годам мост строить! Дома он. Идемте, я тоже туда иду.

XXXVI

Гиля-нене не оставляла Эхсан-баба без присмотра. Опекала, как малого ребенка. Пленником сделала. Поила настоями разных трав, часто растирала грудь и спину собственноручно приготовленными составами. Никого к нему не пускала. Аксакал и сам никого не хотел видеть. Очень взволновали его выходка зятя на прошлой неделе, а потом слова Хезера и Баги. Одним словом, Эхсан-баба стал настоящим домоседом. Он даже строительством моста не интересовался. Услышав о приезде Аби, обрадовался. Сидя вместе со старухой, долго жаловались они друг другу на сыновей. Иногда Эхсан-баба спрашивал у нее об ослице:
– Гиля, ты ослицу покормила? Как ослята?
Гиля-нене отвечала:
– Э, баба, тебе не о длинноухом сейчас думать надо. Врача тебе нужно. Вот дорога откроется…
Баба долго довольствовался этим ответом. Как-то устал он лежать и сказал:
– Хочу на воздух выйти.
Гиля-нене поставила пенек на веранде, сверху положила тюфячок. Взяв баба под руку, вывела наружу. Он был в одной рубашке, поэтому она накинула ему на плечи тулуп. Потом ушла готовить обед. До полудня провозилась у печи во дворе. На шум у ворот подняла голову, Гюльназ быстро шла к ней.
– Бабушка, бабушка, к дедушке гости приехали из города.
Старуха увидела у ворот чужих людей. Забрала узелок из рук внучки:
– Кто это, детка? – и от удивления уронила узелок, а пока собирала рассыпавшееся чисто выстиранное нижнее белье баба, гости дошли уже до веранды.
Громкий голос внучки вывел старика из задумчивости. Радостно, без удивления, он приветствовал гостей:
– Добро пожаловать, поднимайтесь наверх. Мне спускаться вниз невмоготу. Детка, пусти лошадей на траву у тендира. Если хотите умыться, там и родничок есть. Дочка, дай гостям полотенце.
Гюльназ достала полотенце, бегом отнесла его гостям к роднику. Баба снова распорядился:
– Доченька, комнату для гостей приведи в порядок. Гиля, не сохни там. Еду, чай готовь, люди с дороги, голодные, наверное.
Скоро гости появились на веранде, Эхсан-баба поздоровался с ними, пригласил в дом:
– Не знаю, с чем вы прибыли, но добро пожаловать.
Подождал, пока гости рассядутся на полу, на ковре, и сам тяжело опустился на пол. Фархад поразился терпению старика, пригласившего их в дом, не спросив причины приезда. Француз кипел, как ртуть. Не успев сесть, он встал на колени и достал из кармана куртки газету. Фархад потянул его за полу и заставил сесть обратно. Попросил не торопиться. Эхан-баба, не удивляясь чужому языку, спросил:
– Я не понял, гость, – и улыбнулся. – Вы англичанин?
Фархад поразился сметливости старика и ответил:
– Нет, баба, он француз, из Парижа приехал, – и сам поинтересовался. – А где вы видели англичан? В эти горы приезжали англичане?
Эхсан-баба коротко ответил:
– В Индии видел. А что нужно французу в этих горах?
Фархад пояснил:
– Эхсан-баба, он журналист, то есть газетчик. Я сам не видел, но он говорит, что в одной из парижских газет вышла о вас статья. Приехал прояснить ситуацию.
Баба посмотрел на короткие усики молодого человека, румяные щеки.
– Ты, сынок, кажется, из наших? – спросил он.
– Да, баба, я из Баку. Я переводчик у француза.
В этот момент вошла Гюльназ с чайным подносом. Проводник тотчас встал. Взял у девочки скатерть, постелил, расставил стаканы с чаем. Эхсан-баба, показывая Фархаду на проводника, спросил:
– А это кто? Не иностранец ли?
Шутка аксакала всем пришлась по душе. Проводник снял свою стеганку, положил рядом.
– Нет, баба, я не иностранец, – улыбнулся он. – В районе живу. Гостей тебе привел через горы.
Тут Эхсан-баба удивился:
– Что ты говоришь? Я думал, мост открыли, и вы приехали низом. Люди неделю уже стараются. Не сегодня–завтра мост откроют, говорят. Значит, ты этих людей провел через обрывы?
Проводник кивнул.
– И не побоялся? – спросил баба.
Проводник объяснил:
– Да не отставали они, баба…
Эхсан-баба перебил его:
– А если б погубил людей, что отвечал бы тогда?– потом с усмешкой спросил. – И из каких же ты будешь, такой сметливый?
– Я из рода Нагда-ага. Зовут меня Истам.
Эхсан-баба вскинулся:
– Оказывается, кто-то еще остался жив из того рода? Слава Аллаху! Перед войной деда твоего со всей семьей выслали в Сибирь.
Проводник вздохнул:
– Верно, все поумирали в дороге. Один отец мой жив остался.. Когда он вернулся на родину, я был совсем маленьким. Теперь я остался один, отец тоже умер. Занимайся, баба, гостями, а я пойду поздороваюсь с нене.
Эхсан-баба посмотрел вслед опечалившемуся проводнику, потом повернулся к Фархаду:
– Я все шучу, сынок, но что-то в толк не возьму. Где я, где Франция, и во сне такое не приснится. Как мое имя попало в их газеты?
Фархад, не обращая внимания на нетерпеливо толкавшего его журналиста, пил чай. После слов баба взял у Жана газету и протянул ее старику.
– Это правда, баба, вот газета у меня в руках. Перевожу: «Ослица стотридцатилетнего жителя села Эхсан-баба родила. Удивительно то…»
От злости у Эхсан-баба разве что седая борода не почернела. Сняв с головы шапку, ударил ею о колено, оттолкнул ладонью газету:
– И этот тоже об осле! Замолчи сейчас же! Издеваетесь все?! Выметайтесь отсюда! – закричал он.
Фархад побелел:
– Баба, ради Аллаха, не злись! Мы же гости твои. Если виноваты в чем, прости.
Слово «гость» немного успокоило Эхсан-баба, он подавил в себе гнев и спокойно сказал:
– Черт попутал, будь он проклят! Как же не злиться, сынок? Такой путь вы проделали только из-за того, что ослица у меня родила? Что с вами? Что за невидаль такая осел, что слух о нем до Франции дошел? Смените разговор, не то не посмотрю, что гости, выгоню, как собак.
Фархад молча проглотил оскорбления и объяснил все французу. Они посоветовались, и Жан сказал:
– Ладно, поговорим о его возрасте.
Эхсан-баба подозрительно покосился на журналиста, заинтересовавшегося теперь его возрастом. Недовольно спросил у Фархада:
– Не верит в мой возраст?
Чтобы успокоить старика, Фархад сказал:
– Он же журналист, баба. Его работа – уточнять такие факты. Он ничем не хочет тебя обидеть.
– На самом деле мне сто двадцать лет, но в паспорте написано сто тридцать.
Француз что-то сказал, Фархад перевел:
– Глядя на вас, трудно в это поверить. Выглядите молодо.
Кажется, Фархад нашел слабое место старика. Эхсан-баба подобрел, с усмешкой сказал:
– Ты что, хочешь сказать, что прибавляю себе лет? Я к газетчикам привык. Спрашивай, но глупых вопросов не задавай.
– Француз спрашивает, чем баба может доказать, что ему столько лет?
Баба от души рассмеялся:
– Что мне самому себе доказывать? Когда пришла советская власть, мне было сорок лет. Когда в Фитилбёрке убили белого падишаха, в тот год я и родился. Вот мои доказательства.
Уточнив с Фархадом, что Фитилбёрк – это Петербург, а белый падишах – это русский император Александр I, француз спросил:
– В каком году это было?
Баба уже не вытерпел, забыв о запрете Гиля-нене, достал трубку, набил ее табаком, выпустил клуб дыма и сказал:
– Да этот француз совсем какой-то пеший! Истории не знает! – и, воодушевленный поддержкой переводчика, добавил. – Когда–то, сынок, из района приезжал газетчик, тоже интересовался моим возрастом. Стоило мне все это сказать, он тут же сел и подсчитал. Сказал, что мне больше ста двадцати лет. Вы тоже люди образованные, считайте сами.
Журналист недоверчиво слушал Фархада. Сказал несколько слов. Переводчик запнулся, но потом исполнил свой служебный долг.
– Баба, месье Жан говорит, что не верится. Ты прости, баба, иностранца, не злись из-за каждого его слова.
Эхсан-баба вздохнул и мягко сказал:
– Верит он или не верит, мне от этого ни жарко, ни холодно.
– Как вы себя чувствуете, баба, ни на что не жалуетесь?
Эхсан-баба коротко ответил:
– Слава Аллаху!
– Как перевести ваш ответ?
– Скажи, я не болен, – ответил баба и проворчал. – Что за люди злонравные мне попадаются!
Фархад улыбнулся:
– Французский журналист просит у вас прощения. Говорит, если что не так, пусть баба его простит, он приехал с добрыми намерениями.
Эхсан-баба подложил под локоть подушку и подмигнул переводчику:
– Да этот твой француз по–человечески тоже, оказывается, говорить умеет.
Гиля-нене вошла в комнату, и разговор прервался. Старуха подозрительно посмотрела на гостей:
– Не закончили еще? Что-то долго разговариваете.
Появление гостей, кажется, пошло на пользу баба. Он шутил, как раньше. Сказал гостям:
– Оставим-ка вопросы на потом. Сейчас старуха подаст на стол, что Бог послал, подкрепиться пора.
Не успела Гиля-нене выйти из комнаты, как вошел Истам. Сразу было видно, что он всякого повидал в жизни. Быстро убрал стаканы и расставил на столе принесенную Гюльназ на подносе еду. Гиля-нене была женщиной гостеприимной, поэтому подала на стол все, что было в доме. Фархад с Жаном поначалу ели, стесняясь, но потом от души взялись за еду. Истам-ага подсел к баба. После чыгыртмы, яичницы, масла, сыра снова подали чай. Утолив голод, гости переговаривались. Месье Жан о чем-то просил переводчика. Фархад же отказывался. Только после того, как убрали со стола, он неуверенно сказал:
– Баба, этот иностранец наших законов не знает. Не отстает от меня, я должен перевести то, что он сказал, работа у меня такая. Разреши вопрос один задать…
Эхсан-баба сказал приветливо:
– Я видел англичан, знаю, какие они бесстыжие. Спрашивай.
– Жена ваша жива?
– Старуха, которую вы видели, и есть моя жена, сынок.
– Бабушка, кажется, моложе тебя?
Баба рассмеялся:
– Конечно, моложе. Вчерашний ребенок. Всего-то ей лет семьдесят будет, а, может, и нет…
Француз удивленно воскликнул:
– О ля-ля! – и быстро-быстро заговорил.
Всю эту его взволнованную речь переводчик выразил одним предложением:
– Какая она по счету у вас жена?
– Вторая, сынок, – неохотно ответил баба. – Женился на ней, когда первая умерла.
– Дети у вас есть?
Баба оживился:
– Трое сыновей у меня, – и, вздохнув, добавил. – Была еще и дочь, но умерла при родах.
– Француз говорит, что знает одного из ваших сыновей. Большой ученый, говорит, в Париже выходят его книги. И сам он часто бывает во Франции. С сыном вашим Джамом он познакомился в Баку.
Эхсан-баба возразил:
– Этот француз врет. Сын мой и правда ученый, но с таким именем сына у меня нет.
Фархад посмотрел на визитную карточку, которую протянул ему журналист, и радостно заявил:
– Извини, баба, сына твоего зовут Джамо. Иностранец произносит его на свой лад. Джамо-муаллим был моим учителем. Значит, это ваш сын… Я хорошо знаю Джамо-муаллима.
Эхсан-баба улыбнулся:
– Так бы сразу и сказали, дорогие мои. Для друзей моего сына я сделаю все. Спрашивайте, что хотите… Истам-ага…
Истам молча слушал весь разговор:
– Да, баба…
– Сынок, пойди в село, приведи барашка. К кому ни обратишься от моего имени, дадут. Потом сам рассчитаюсь, а то дорогих гостей чыгыртмой угощаю, неудобно.
Истам, прихватив стеганку, вышел из комнаты. Фархад стал возражать:
– Баба, не утруждай себя, к чему такие траты.
Седые брови Эхсан-баба поползли на лоб:
– Мы и незваных гостей должны принимать достойно. Таков обычай. И потом, что такое один барашек, какие там траты.
Месье Жан был недоволен тем, что ему не переводят происходящее:
– Так нельзя, месье Фархад, что происходит? Объясните.
Фархад коротко пояснил. Жана поразило гостеприимство Эхсан-баба. Он опять взволнованно заговорил. Переводчик едва успевал:
– Француз благодарит и спрашивает, чем занимаются другие сыновья?
Эхсан-баба охотно сообщил:
– Старшие сыновья оба ученые, третий живет в Сумгаите. Работает на заводе. Он мастер на все руки. Девочка, которая накрывала на стол, внучка от покойной дочери.
Фархад уточнил:
– Если вам сто тридцать лет, то старшему сыну должно быть сто. Но Джамо-муаллим молодой, ему и пятидесяти нет.
Баба почесал бороду:
– Дети родились от второй жены. Мне тогда было семьдесят лет.
Француз, как сумасшедший, размахивал руками, говорил с пеной у рта, большой нос его покраснел, он расстегнул куртку. Эхсан-баба удивленно спросил у переводчика:
– Что это с французом, чего он ворот-то рвет?
– Он обезумел от ваших слов. Говорит, вы счастливый мужчина.
Баба доставило удовольствие их удивление:
– Это еще что!

Фархад, не слушая француза, сам задавал вопросы:
– Баба, сколько же было жене, когда ты в семьдесят лет женился?
Баба хитро улыбнулся, будто знал, к чему идет разговор:
– Жене тогда было двадцать лет.
Фархад спросил дерзко у благородного старца:
– Знаю, баба, неудобно это, но спрошу. О чем ты, старый мужчина, думал, когда женился на молодой девушке?
Эхсан-баба, вспоминая былое, рассмеялся:
– Ты женат, сынок?
– Женат, баба, в прошлом году женили.
– И сколько тебе лет было?
– Двадцать три.
Баба сказал с явным лукавством:
– Так вот, сынок, о чем ты думал, женившись в двадцать три года, о том же самом думал я, женившись в семьдесят. Теперь сам прикидывай!
Хитроумный ответ старика понравился Фархаду. Он опять коротко перевел журналисту, все пинавшему его в бок, разговор со стариком. Улыбнулся и иностранец.
– Спроси, все ли дети его? – сказал он.
Фархад понял оскорбительность вопроса, лишь переведя его почти до конца, но было уже поздно. Со страхом ждал он ответа старика. Старик помрачнел:
– Спроси у этого негодного француза, есть ли у него мать?
Фархад перевел.
– Месье Жан говорит, что мать у него есть. Она живет не в Париже, а в провинции. Ей пятьдесят лет.
Эхсан-баба сказал гневно:
– Если француз не верит в то, какой я мужчина, пусть даст мне свою мать. Если я в свои годы не сделаю ему брата-горца, то плохой я мужчина.
Суровый ответ старика развеселил журналиста.
– Баба, он говорит, что пошутил. Пусть простит меня хозяин. Говорит, что передаст матери твое предложение. Вероятно, она не откажется от него.
При виде такого бесстыдства гостя злость старика прошла.
– Что это за народ такой! Во Франции, наверное, нехватка мужчин. Был бы молод, подался бы в те края.
Прямота старика опять пришлась Фархаду по душе. А Жан, как ни в чем не бывало, сменил тему разговора:
– А как вы живете, баба?
– Неплохо.
Журналист не отставал:
– Село ваше благоустроено, но дороги очень плохи. Вижу, и света у вас нет, и газа нет…
Баба опять неохотно ответил:
– Спасибо за то, что есть.
– Баба, француз спрашивает, когда было лучше: в советские времена или сейчас?
Баба осторожно ответил:
– Если бы не развалили советскую власть, было бы хорошо, но и сейчас неплохо.
– А до советской власти? Как тогда было?
Эхсан-баба выпрямился. Страх тридцатых годов все еще сидел в нем:
– Что сказать тебе, сынок? В николаевские времена часть земель села принадлежала отцу и деду. Были и поля, и леса, и луга, отары овец, стада скотины, табун коней. И тогда было неплохо.
Фархад понял, что задето больное место старика.
– А что потом? – уточнил он.
Баба бодро улыбнулся:
– И потом все было хорошо. Я все отдал в колхоз.
Журналист удивился:
– Все?
– Все.
– Сами отдали или отняли? – недоверчиво спросил он.
– Сам отдал.
– Не пожалели потом?
Тут старик хитро улыбнулся:
– А тех, кто жалел, советская власть отправляла в Сибирь, на лесоповал, – и, повернувшись к переводчику, добавил. – Этот негодяй разбередил мои восьмидесятилетние раны. Пусть меняет тему…
Фархад передал это журналисту. Тот сделал какие–то заметки, сменил закончившуюся кассету диктофона и спросил:
– Почему сыновья не забирают тебя к себе? Ты ими доволен?
– Я сыновьями доволен. Они забирали нас в город, но мы не смогли там жить. И этот дом, и двор они привели в порядок, – гордо сказал он. – А младший сын мой на свои деньги мост строит.
Журналист опять что-то пробормотал. Кажется, уговаривал переводчика, но Фархад не поддавался. Наконец, он нехотя согласился, просящим тоном сказал:
– Баба, умоляю, эта скотина не отстает от меня. Опять интересуется ослом.
Баба глубоко вздохнул:
– Жаль, что приехал от имени Джамо. Не то я ему такое устроил бы, что он пожалел бы, что родился вообще, – сказал он и как можно мягче добавил. – Сынок, ты объясни иностранцу, мол, что такое осел, чтобы о нем разговоры вести. Между нами, бакинец, но и ты того же ума, что и француз!
Полные щеки Фархада покраснели:
– Прости меня, баба. Клянусь, я передал ему твои слова. Но ведь не отстает же, говорит, я из-за осла сюда и приехал. Говорит, если не передам точную информацию, уволят с работы.
Подумав немного, баба вынужденно проговорил:
– Ладно, сынок, скажи ему, что у меня есть одна престарелая ослица. Она и правда в начале весны родила пару ослят. Ну, доволен?
Журналист радостно сказал:
– Как говорят, один осленок золотой, другой – серебряный. Это правда?
Эхсан-баба вскинулся и насмешливо проговорил:
– Да разве бывает осленок из золота?! Не говори глупости, сынок! – и проворчал. – Что за иностранец такой ненасытный! Я видел и англичан, и французов. Говорили, они очень умная нация. Этот же француз совсем глупый. Наверное, это тоже по милости гор наших. В наши края даже из Франции приезжают только дураки.
Фархад, не дожидаясь понукания журналиста, с удовольствием перевел ему сказанное баба. Жану стало не по себе, а Фархад его еще и поддел:
– Получай свой пай, месье Жан!
Но и француз сдаваться не собирался:
– Спроси у старика, когда родились ослята? Сможет ли он описать тот день?
Даже такой простой вопрос не понравился баба:
– Он что, собирается выписывать паспорт ослятам? Слушайте, знайте, дорогие гости, ослица родила через десять дней после Новруза. В ту ночь мне нездоровилось. В сарай спустилась старуха. Пришла и сказала, что родилась двойня. На этом все и кончилось. Прошло десять дней. У нас в селе есть несколько таких же идиотов, как этот француз. Они тоже интересовались ослами, рассердили меня. Я этих проклятых ослят даже не видел. Говорите, из золота, пусть будет из золота, говорите, из серебра, пусть из серебра.
Фархад долго смеялся над словами баба о паспорте для осла.
– Говоришь, баба, что не видел новорожденных ослят?
Баба явно раздраженно ответил:
– Не видел. Это же просто осленок, чего на него смотреть?
– Баба, разреши нам посмотреть на ослят.
Баба тут же, упираясь руками в пол, поднялся. Встали и гости.
– Пошли, сынок. И ты, бакинец, недалеко ушел от этого француза! Бывают ли ослята из золота или серебра? Где это видано, а?
Фархад промолчал. Журналист достал из оставленной у двери сумки фотоаппарат, повесил на шею.
Эхсан-баба спросил подозрительно:
– Что это такое? Скажи ему, пусть свое добро с собою не таскает. В моем доме чужого не тронут.
Фархад пояснил:
– Этим он фотографирует, баба.
– И кого хочет сфотографировать этот француз?
– Баба, иностранец говорит, что снимет тебя вместе с ослятами и пошлет в Париж.
Эхсан-баба взъярился, трубку с табаком, как кинжал, вытянул вперед. Фархад отпрянул.
– Меня вместе с ослятами?! Ах ты, сукин сын!
– Баба, баба…
– Что баба, что баба! Пусть родственников своих с ослами фотографирует. Я прожил сто тридцать лет, но посмешищем еще не был! Вон отсюда!
Француз с переводчиком заспорили. Фархад из кармана куртки достал пачку денег. Это была оплата за его работу. Он со злостью протянул деньги журналисту.
– Мне надоели твои угрозы, месье. Возьми свои деньги. Я не стану позорить аксакала.
Француз смягчился. Долго уговаривал Фархада, пока тот, наконец, не положил деньги обратно в карман. Потом переводчик сказал с интересом наблюдавшему за их перепалкой Эхсану-баба:
– Баба, я за нас обоих прошу прощения. Иностранец берет свое предложение обратно. Говорит, что сожалеет о том, что обидел вас. Говорит: я ваших правил не знаю, так что пусть простит меня.
Эхсан-баба вздохнул:
– Вот так, – и добавил что-то на своем наречии.
Фархад взмолился:
– А теперь разреши спуститься в сарай на ослят посмотреть.
Эхсан-баба пробурчал:
– Ну и люди! – он пошел вперед. – Ну и времена, из самой Франции сюда приехать, взобраться на эти горы, и для чего – ослят посмотреть…
Баба вышел на веранду, распекая гостей. Гиля-нене возилась у печи. Видя, что он надевает туфли, спросила:
– Куда это ты? Ты ведь болеешь.
Баба, воспрянувший после приезда гостей, рассердился:
– Больше нечего сказать? Столько говоришь о моей болезни, что она никак не оставит меня!
Но это ему с рук не сошло. Старуха сразу изменилась в лице. Едва она завела глаза, баба тут же миролюбиво сказал:
– Гиля, гости заскучали, думаю, дай прогуляю их. Пусть двор посмотрят, сад. Они же городские люди, всем интересуются. И ключ от сарая принеси.
При упоминании сарая Гиля-нене сразу выпрямила спину. На раскрасневшемся у печи лице глаза вспыхнули, как угли. Преградила им путь, подняла топорик, что был у нее в руках, и закричала:
– Никого в сарай не пущу! Клянусь жизнью трех моих сыновей, могилой дочери, и близко не пущу! – от злости у рта появилась пена. – Это что, тоже богатство твоего деда и отца, чтобы ты его разбазарил?
Состояние старухи напугало Эхсан-баба:
– Ой, ой! Опять ты бредишь! Что там в сарае есть, чтобы я его разбазарил? Городские гости хотят посмотреть на ослят и ослицу. Не ставь меня в неловкое положение, дай пройти. Гость – посланец Аллаха. Не могу не выполнить его просьбу.
Гиля-нене закричала на весь двор:
– Не пущу, уйди! Не знаю я никаких гостей! – и вдруг из глаз ее покатились слезы, она стала умолять. – Баба, молю тебя, пожалей детей своих. Не оставляй их ни с чем!
Гости пришли в ужас от сумасшедшего крика старухи, не знали, что делать. Француз, кажется, все понял. Не дожидаясь перевода Фархада, взволнованно сказал ему:
– Скажи старой мадам, что мы ничего у них забрать не хотим. Мы хотим только посмотреть. Пусть не плачет.
Эхсан-баба, послушав Фархада, взял за руки гостей и повел назад. Он боялся, что старуха задействует топорик.
– Ладно, Гиля, успокойся. Как скажешь, так и будет, – и злость свою сорвал на гостях. – Что за люди вы такие недобрые, старуха опять сдурела. Оставьте мысль посмотреть ослят.
Не обижаясь на слова баба, Фархад быстро согласился:
– Хорошо, баба, иностранец и сам передумал. Скажи бабушке, чтобы больше не плакала.
Баба грустно обратился к старухе, не посчитавшейся с просьбой его при гостях:
– Эх, Гиля, постыдилась бы, Аллаха не боишься, перед гостями поставила меня в неловкое положение. Иди приготовь чаю. Не сверкай тут глазами.
Гиля-нене, бросив на пол топорик, сердито подошла к печке, на которой вовсю кипел чайник. Вытерла подолом глаза. Рукой подозвала внучку, съежившуюся в углу при виде распалившейся бабушки. Однако гости, с ноги на ногу переступавшие на веранде, чаю выпить не смогли. В воротах показался их проводник. Истам втащил во двор за рога крупного барана. Эхсан-баба, забыв о давешней перепалке, спросил с веранды:
– Сынок, а зарезать и освежевать тушу привел кого-нибудь? – он спустился во двор. – Будь проклята эта старость, в руках силы не осталось. Кто теперь зарежет его. Сам-то умеешь?
Истам, глядя на боязливо прошедших мимо Гиля-нене и подошедших к ним гостей, улыбнулся, снял стеганку:
– Не мужики мы, что ли? Не велик труд – барана прирезать, – сказал он и достал кинжал.
Эхсан-баба пригласил гостей подойти поближе:
– Подходите, дети, дело у вас ко мне какое–то непонятное, но вы – знакомые сына моего Джамо, так что барана надо порезать у ваших ног.
Пока гости отказывались, Истам повалил барана на землю, встал лицом к Каабе и отделил голову животного от туловища. Гюльназ бегом принесла воды, он вымыл кинжал. По настоянию хозяина гости перешагнули через все еще содрогающееся тело барана. Эхсан-баба еще и пошутил:
– Пусть все беды обходят вас стороной, – и, не скрывая того, что было на уме, добавил. – Дети мои, таких двух глупцов, как вы, я очень рад видеть в этих горах. К тому же таких глупцов, как вы, хватает и у нас.
Шутка баба подняла Фархаду настроение. Он сказал речь отчего–то опечалившемуся журналисту о традициях и обычаях народа. От такого невиданного гостеприимства баба Жан прослезился. Он хотел что-то сказать, но Истам, свежевавший тушу барана, перебил:
– Баба, поздравляю, мост готов. Дорога вот–вот откроется.
Эхсан-баба обрадовался, как ребенок:
– Что ты говоришь, сынок. Кто это сказал?
– Да на сельской площади столько женщин и детей, что не пройти. Все только об этом и говорят, – засмеялся Истам. – Теперь и машин здесь будет достаточно.
Эхсан-баба поднял к небу руки:
– Слава Всевышнему, а то сколько времени мучились. Нога у гостей наших оказалась легкой.
Услышав это, Фархад попросил:
– Баба, разреши выйти, погулять по селу.
Эхсан-баба не возражал:
– Пожалуйста, сынок. Сам с вами пойти не могу, ноги слабы, – и пошутил. – В селе у нас ослов много, посмотрите на них и довольно с вас. Осел он осел и есть.
Шутка эта рассмешила и гостей.

XXXVII

После ухода гостей Истам кончил свежевать барана. Отделил внутренности, тушу разрубил на куски, сложил в таз. Бросил кость бегавшему вокруг псу. Таз отнес на веранду. Устроившись на постеленном там Гиля-нене старом паласе, продолжил свою работу. Спросил у баба, сидевшего на табурете:
– Что за дело у твоих гостей, аксакал?
Эхсан-баба как-то странно посмотрел на него:
– Столько времени провел ты с ними в пути и не знаешь, зачем они приехали?
– Нет, баба, – ответил Истам. – Спросил, но они не ответили. До самого села я даже не знал, к кому они едут.
Эхсан-баба был все еще в недоумении, но виду не подал:
– Скажу, сынок, не поверишь, что гостей интересует мой ишак.
Истам от удивления порезал палец.
– Не может быть, – проговорил он. – А что с ослом-то? Рог у него вырос?
– Нет, ослята у нее народились.
Истам-ага ничего не понял:
– И что?
Эхсан-баба посмотрел в сторону молчавшей до сих пор старухи. Чтобы она не слышала, сказал совсем тихо:
– Гости говорят, сынок, что моя ослица родила одного золотого, другого серебряного осленка. Приехали на них посмотреть.
Было ясно, что старик в таком возрасте выжил из ума. Истам-ага в этом не сомневался. Просто так сказал:
– Так показал бы им, баба.
Эхсан-баба пробормотал:
– Разве дала эта Гиля, будь она неладна! Такое тут устроила! Не дала гостям взглянуть на ослят.
Истам-ага быстро закончил свою работу. Спустился во двор, якобы помыть руки. «Бедный Эхсан-баба, – думал он, – так долго жить – тоже не дело, – вздохнул он. – Аксакал этих гор потерял разум. Жаль!»

XXXVIII

Джамо-муаллим хоть и был занят гостями, но письмо никак не мог забыть. Несколько раз позвонил в районный центр. Узнал, что с селом нет не только телефонной связи, но и дороги нет. Разливом снесло мост. И в институте дела шли не так, как предполагалось. Ректор слова не держал. Постоянно находил какие–то причины. Церемония вручения профессору почетного диплома запаздывала. Наконец, пришли к соглашению. Одно дело было сделано. Джамо, успокоившись, позвонил Джуму:
– Завтра я выезжаю.
– А что, дорога открыта?
Зная о безразличии Джуму, Джамо улыбнулся:
– Ничем ты не интересуешься. Я по сравнению с тобой еще ничего, звонил в районный центр, сказали, что завтра дорога будет открыта.
– Я не смогу выехать с тобой одновременно, – медленно проговорил Джуму.
Джамо растерялся:
– Но мы же договорились! Не можешь взять у ректора разрешение на два–три дня?
Послышался отрывистый смех Джуму:
– Что может сказать ректор? Дело обстоит несколько иначе. Речь идет о вступительных экзаменах в вузы. Не решив этот вопрос, никуда поехать не могу. Мы рассчитываем на это.
Джамо поддел:
– Разве каждый год ты не в приемной комиссии? Не достаточно ли?
– Гмм! Ты с собой не равняй, то и дело в Париже. Книги выпускаешь. Гонорары получаешь. К тому же ты один. У меня же потребностей без счета. Кстати, если не секрет, сколько ты получил за последнюю книгу?
Джамо неохотно:
– Пока только аванс получил.
Джуму не отставал:
– Сколько, скажи! Не отнимаю же!
– Двадцать пять тысяч получил. Это пятьдесят процентов договора.
– А на какую сумму договор?
– Пятьдесят тысяч.
Голос Джуму как-то сник:
– Пятьдесят тысяч чего?
Джамо укоризненно посмотрел на телефон:
– Речь идет о долларах, брат. Во Франции наши манаты не работают.
Джуму завистливо:
– А что ты будешь делать с такими деньгами?
Джамо надоел разговор о деньгах. Но, зная обидчивость Джуму, он сдержанно сказал:
– Найду, на что потратить, – и сменил тему. – Что ты думаешь об этих ослятах? Золотых и серебряных?
Джуму вздохнул, на другом конце провода Джамо улыбнулся. Причину охов и вздохов брата он знал хорошо. Но Джуму заговорил по-другому:
– Когда оставляешь двух немощных стариков одних в горах, так и бывает. Была бы возможность, забрал бы обоих к себе, но квартира у меня тесная.
Джамо не оставил его намек без ответа:
– Я же привозил их к себе, разве не помнишь, так они не остались здесь, – он разозлился.
– Ладно, не злись, – сказал Джуму, в душе радуясь тому, что разозлил его. – Что слышно от Аби? Он тоже поедет?
Джамо удивился:
– Ты не знаешь? Аби давно в районе. Он взял на себя строительство моста.
Голос Джуму донесся будто со дна колодца:
– Когда он поехал?
Джамо получил удовольствие от возможности вернуть брату его же иголки:
– Он посовестливее нас, уже неделю там.
Из следующего вопроса Джуму стало ясно, что его больше интересует материальная сторона дела:
– Откуда у него деньги на мост? Он что, тоже книгу выпустил? Гонорар получил?
Джамо не стал обращать внимания на слова брата:
– Аби сказал, что не так уж много пришлось потратить. Сначала завод, где он работает, выделил несколько бетонных панелей, достаточно ненужного металла. Он купил цемент и на дорогу потратился. Сварочный аппарат, инструменты есть у него самого. Он же мастер! К тому же сельчане помогают.
Джуму обиженно сказал:
– Тебе звонит, а со мной совсем не считается.
На Джамо такие вещи не действовали:
– Как будто мне он позвонил оттого, что считается со мной? Просто дело у него было ко мне.
Джуму тут же отозвался:
– Денег просил? Может, узнал о твоем гонораре?
Джамо раздраженно возразил:
– Да оставь ты этот гонорар! Аби попросил позвонить главе исполкома, попросить помочь. На строительстве нужны были кран, трактор. Ну, я и позвонил, все сделал.
– Откуда ты знаешь главу исполкома нашего района?
Джамо неохотно ответил:
– Вместе учились. Спасибо, выполнил мою просьбу.
Джуму почему-то разозлился:
– Ты на этого Аби посмотри! Вечно лезет всем на глаза. Как будто деньги у него лишние? Что, в том районе власти нет, государства нет? Зачем делает чужую работу?
Джамо не согласился:
– Ты не прав, Джуму. Как говорит Аби, мост – это дело нашего рода.
Послышался насмешливый голос Джуму:
– Говоришь, мост надо назвать именем Аби? Провинциальное честолюбие сидит в нем.
Джамо уже не хотел продолжать разговор. Они холодно распрощались.


XXXIX

Для того, чтобы выдержать все неудобства поездки с женщинами, от мужчин требовалось терпение. Машина была удобной, но дорога их все же утомила. Джамо пришлось несколько раз останавливаться. После серых и сухих степей Апшерона весенняя зелень южных районов радовала глаз.
Женщины сидели сзади. Француженка всю дорогу говорила, не умолкая. Гюляр, понимавшая лишь треть из сказанного ею, толком не могла ответить ни на один вопрос, так что вынуждена была то и дело обращаться к мужу.
Несколько дней Джамо пытался отговорить профессора и его дочь от этой поездки. Но все безрезультатно. Мадемуазель Жанет, как упрямая ослица, стояла на своем. Как-то она сумела уговорить и Гюляр, так что и она была на ее стороне. Месье Морель тоже был не против поездки, и Джамо пришлось уступить гостям. Он повез их с собою в село.
Гюляр-ханум чувствовала себя очень уверенно. Причин соперничать с француженкой не было. И все же она злилась, когда Джамо подшучивал над ее темными мыслями. После примирения они оба изменились. Не понимая длинных фраз Жанет, она кокетливо просила помощи у сидевшего за рулем Джамо:
– Когда уже я избавлюсь от нее, Джамо-муаллим? Что она там опять стрекочет?
Ведя приятную беседу с сидевшим рядом профессором, Джамо, не оборачиваясь, поддел ее:
– Надо было вовремя язык учить, Гюляр-ханум, – и, обращаясь к Жанет. – Мадемуазель, прошу вас употреблять легкие слова в вашей речи. Моя жена вас не понимает.
Мадемуазель Жанет, обняв Гюляр, лукаво сказала:
– Месье Джам, ваша жена прекрасно знает французский. Она говорит так от скуки. Она недавно говорила, что ни минуты не сможет прожить без вас.
Гюляр, покраснев, слегка оттолкнула француженку.
– Не верь ей, Джамо-муаллим, честное слово, она меня позорит! – и выговорила Жанет: – Больше я тебе ничего не скажу, ты не умеешь хранить тайны.
Француженка снова обняла ее и рассмеялась. Они о чем-то пошептались между собой. Джамо обернулся, но промолчал. Вернулся к беседе с профессором:
– Месье, вы не осуждайте наше руководство. Их нужно понять. Конечно, мне приятно общаться с вами. Кто откажется от командировки в Париж? Но поездка именно ректора выгодна обоим вузам. Я не говорю с научной точки зрения, это хорошо для налаживания будущих отношений. Лекции ректора более необходимы. И гонорары во франках поддержат его бюджет.
Профессор Морель улыбнулся:
– Дорогой месье Джам, мы уже заключили договор. Поездка вашего ректора в Париж вполне реальна. Я его пригласил официально. Для нашего вуза действительно не проблема потратить несколько тысяч франков на это дело. Но речь о другом. Ваш ректор не филолог, он доктор философии, его специализация – марксизм-ленинизм… Бессмысленность его лекций для нас – налицо. Кому нужна философия рухнувшей коммунистической системы? Моим студентам?
Джамо-муаллим не согласился с такой постановкой вопроса:
– Во всяком случае, профессор, причины падения коммунизма интересны, не так ли?
Профессор согласился:
– Если лекция будет в таком контексте – это будет неплохо.
– Его лекции пройдут именно в таком ключе. К тому же ректор предполагает использовать в роли переводчика меня. А я, профессор, знаю, что говорить. Можно перевести даже то, чего он не скажет, – усмехнулся Джамо.
Профессор, давясь от смеха, сказал:
– Если так, то я не возражаю. Я и не знал, что вы такой хитрец, месье Джам.
Джамо съехал на «Джипе» с асфальта на грунтовую дорогу. Не оборачиваясь, предупредил:
– Мадемуазель, скоро вам расхочется разговаривать.
Жанет удивленно спросила:
– Отчего же, месье Джам?
– Оттого, что теперь мы поедем по грунтовой дороге. От тряски все внутри будет переворачиваться.
«Джип» продвигался по дороге для телег. Ректор сделал одолжение, предоставив Джамо собственную машину. Сказал, чтобы берег профессора, ибо у нас в руках оказалось сокровище. Но ухабистая горная дорога не смогла утихомирить мадемуазель Жанет. Оставив Гюляр, она переключилась на Джамо.
– Когда мы приедем в ваше село?
– Уже недалеко.
– Месье Джам, а что вы сделаете со своей долей золота и серебра?
Джамо удивился:
– О каком золоте и серебре речь, ханум?
– Вы же сами сказали, что ослица вашего отца родила золотого и серебряного ослят.
Джамо пробурчал:
– Если вы верите в такие шутки, то вы очень наивны, ханум.
Грубость Джамо не задела мадемуазель Жанет:
– А вы представьте, что это правда.
– Я не мечтатель, ханум, в облаках не витаю и вам не советую.
Переглянувшись с Гюляр, мадемуазель Жанет сказала:
– Пардон, месье, пардон, – и стала любоваться красотами природы, окружавшими их со всех сторон и разве только не лезшими в окна машины.

XXXX

Такое строительство для Аби было ничто. После того, как он надел комбинезон, его было не узнать. Его четкие, выверенные действия доставляли удовольствие мастерам, собранным сюда Джуда Баги из сел. Все беспрекословно выполняли его указания. Даже сам Джуда Баги, уже двадцать лет находившийся на этой должности, был восхищен его работой. Друг детства его сейчас был совсем другим человеком. Того болтливого мальчишки больше не было. Вместо него появился человек со стальной волей. В детстве Аби был худеньким, нескладным, некрасивым мальчиком. В классе он был посмешищем и козлом отпущения. Каждый считал своим долгом поддеть его. Правда, все трое братьев учились в одном классе. Однако они, ходившие в школу в райцентре, сторонились не только всех остальных ребят, но и друг друга. Очень нелюдимы были. Упрямый Джуму хорошо учился. Вечно самодовольно молчал. Перед крупным, сильным хмурым Джамо никто не мог устоять. Но ни один из братьев не обращал внимания на то, что Аби бьют и дразнят. Только один раз Джамо вышел из себя. Это было так. Как-то один из преподавателей заболел. Урок был свободен, и Аби забрался в заросли ежевики рядом со школой. Трое ребят, полагаясь на силу своих рук, отняли у него железный кувшинчик с ягодами. Когда он подал голос, один из них пнул его ногой. Другой шлепнул по голове ладонью. А третий обругал: «Отец у тебя дервиш, мать бесноватая, мало того, что учишься в нашем селе, так еще и ежевику нашу поедаешь!» Дети, окружив их, смеялись. Неожиданно Джамо пошел на них. Схватил троих, что обижали Аби, и затолкал в заросли ежевики.
После этого в школе никто не смел обижать Аби – боялись. Джамо всех приструнил, но и после этого братья никогда не были вместе. Только никому теперь и в голову не приходило обидеть одного из них.
…По указанию Аби на обоих берегах закладывались основания. У Джуда Баги, криком передававшего на другой берег указания Аби, проводившего измерения теодолитом, болело горло. Шум воды, эхо ущелья перекрывали голоса.
– Аби, брат, если так дальше пойдет, я сорву себе горло. Придумай что-нибудь, они не слышат меня, – пожаловался Джуда Баги.
Аби снял каску, почесал голову. Немного подумав, достал из кармана бумагу, ручку, расчертил основание, написал короткое пояснение. Сложил, привязал бумагу к камню и протянул Джуда Баги:
– Найди рогатку и отправляй.
После этого дело пошло, как по маслу. Была налажена связь, соответствующая космическому веку. К вечеру подвезли подъемный кран из ближайшего районного центра. Разгрузили грузовую машину. Шофер, пресытившийся шашлыком, сразу уехал. Последнее его слово было о том, что никогда больше не будет он спорить на кебаб, видеть его уже не может. Водитель подъемного крана не соглашался поднимать бетонные панели над рекой. Говорил, что не хватит силы, машина перевернется. Джуда Баги разозлился, чуть не схватился врукопашную с водителем крана. Аби еле разнял их. После того, как Джуда Баги успокоился, они долго прикидывали, что и как. Пришлось звонить Джамо-муаллиму. Занятый телефонным разговором Аби не обратил внимания на техника, который вызвал во двор Джуда Баги.
– Что случилось? – спросил Джуда Баги.
– Из района приехали налоговые инспекторы, хотят тебя видеть. Говорят: пусть даст список тех, кто ведет незаконное хозяйство.
Джуда от злости жевал губы и язык. Вдруг, что-то надумав, сказал:
– Найди кого-нибудь, пусть шепнет им, что старик по имени Эхсан-баба нашел сокровище. Пусть отправляются туда. Меня спросят, скажешь, что занят, выполняет поручение Атахан-муаллима. Занят строительством моста.
Техник работал с Джуда Баги еще во времена сельсоветов. Никогда не слышал от него бессмыслицы. Молча подошел он к людям, пившим под деревом чай. Джуда Баги вернулся обратно радостным. Аби все еще был на телефоне. Наконец, удалось связаться с Баку. Наутро в работу включился Атахан-муаллим. Но в районе не нашлось мощного подъемного крана с длинной стрелой. Через три дня из соседнего района была доставлена необходимая техника. Глава исполнительной власти каждый день требовал от Джуда Баги сводку. По всему району пронеслось, что глава исполнительной власти строит мост. Как только доставили кран, Аби тотчас же взялся за работу. Сложил в металлическую корзину привезенные из города и сваренные стальные основания, мешки с цементом. Сел и сам. Кран поднял железную корзину и перенес на другую сторону реки. Народ был поражен такой переправой через бурлящую реку. Земляки встретили его аплодисментами. Едва коснулась нога Аби земли, как он стал переходить из объятий в объятия. Он поинтересовался Эхсаном-баба и Гиля-нене. Узнав, что все в порядке, не стал уже терять времени. По его указанию стальное основание опустили в подготовленное углубление, приготовили цементный раствор. Аби не стал ждать, когда зальют основание. Дав задание, снова переправился на другую сторону. Пока сделали все необходимое на этой стороне, настал вечер. Поднятие панелей оставили на завтра.

XXXXI

Сельский люд взволновало то, что Аби строит мост. Даже злой на язык Ходжет не находил, что сказать. Молча работал за двоих. Сосед Ходжета Шахбаз стал поддевать его:
– Тебя что, голоса лишили? В другое время так и сыплешь словами, чего же теперь молчишь?
Ходжет с сожалением сказал:
– Нет, сосед, сыновья дервиша и вправду оказались достойными людьми. Спасибо им, не посрамили.
Здоровяк Исми сказал с укоризной:
– А что я тебе говорил? Ты же вцепился в Эхсан-баба, мол, и он должен работать со всеми.
– Чем языком молоть, лучше б руками работали. Вечер уже! – разозлился Хезер и, опустив лопату, закурил.
Асвар работал молча. При виде Аби все перемешалось у него в голове. Хезер шепнул ему:
– Что на это скажешь?
Асвар, не поднимая головы, пробурчал:
– Ты-то чего всполошился?
Хезер, растерявшись, проговорил:
– Думаю, может, и мне что-то перепадет.
Асвар, опустив лопату, зло оттащил его в сторону:
– Ты что, наследник Эхсан-баба? Родной зять в стороне остался, а тебе с какой стати должно что-то перепасть?
Хезер осклабился:
– Если покопаться, мы с Эхсаном-баба из одного рода. Наши деды были внучатыми племянниками, а ты совсем чужой. Твой отец Мами пятьдесят лет назад в село приехал.
Асвар посмотрел на него странно:
– Теперь понятно.
Хезер не понял:
– О чем ты, сосед?
Асвар отвел глаза:
– Так! Вчера ночью я видел, как кто-то перемахивал через забор Эхсан-баба. На тебя похож был.
Хезер выронил из рук сигарету:
– Ты ошибся, сосед. Я в это время сладко спал.
Не слушая его, Асвар сказал:
– Гиля-нене очень напугала его.
Хезер, придя в себя, усмехнулся:
– Значит, не один я не сплю по ночам. Так оно и будет, да, жажда золотых и серебряных ослят и мосты заставляет строить.
Асвар больше ничего не сказал, вернулся к своей лопате.

XXXXII

На следующий день до обеда поднимали над мостом панели. Аби включил сварочный аппарат, шум дизельного генератора заглушил все вокруг. Сварочные работы были скоро закончены. Укрепили готовые перила. И мост в пятнадцать метров длиной, в три метра шириной был готов. Все были рады. Аби поддел Джуда Баги:
– Наших людей мало, но работают они проворнее твоих.
Джуда Баги засмеялся:
– А кому нужен мост? Нам или вам?
Аби почесал затылок:
– Кажется, нам.
Джуда Баги подмигнул окружившим их сельчанам:
– Тогда больше ничего не говори.
К Аби подошел бульдозерист:
– Основание засыпано. Я свободен, мастер?
Аби покачал головой:
– На той стороне тоже нужно закончить земляные работы. Поезжай туда.
Бульдозерист отступил:
– Нет, я боюсь въезжать на этот мост.
Аби пошел к бульдозеру:
– Ничего не поделаешь. Я сам должен испытать мост.
Джуда Баги, видя, что Аби садится в машину, подошел, сел в кабину с другой стороны. Аби рассмеялся:
– Не боишься?
Разве можно такое говорить, Джуда Баги? Он тотчас ответил:
– Мы должны Аллаху всего одну жизнь, поезжай. – И пошутил с Аби. – Я же не Эхсан-баба, чтобы жить сто тридцать лет. – Не так ли, люди?
Аби покосился на пересмеивающихся сельчан и завел бульдозер. Тотчас тронулся с места. Осторожно въехал на мост. Люди отошли в сторону. Аби обвел взглядом людей, с нетерпением ожидавших открытия дороги. Кого здесь только не было. Аби стало жаль их. Десять дней, как дорога была перекрыта. Радости старшеклассников не было предела. Им уже надоело жить у родственников в центре. Совсем извелся хозяин сельского магазина, поехавший за товаром в районный центр и застрявший там. Он не знал, что и почем все это время продавала в магазине вместо него его жена. Сельский фельдшер, крепко обхватив сумку, дремал. На середине моста Аби прибавил скорость. И вскоре машина была уже на той стороне. С обеих сторон раздались приветственные торжествующие возгласы. Переехал мост и пассажирский автобус. Шофер от радости высунул голову из кабины и сказал:
– Садись, народ, отвезу в село бесплатно.
Сельчане подхватили его предложение:
– А что делать с лошадьми, ослами? Тоже грузить в автобус?
– Хо, хо, хо! У меня пара волов.
– Куда нам садиться в таком виде?
– Поезжай давай, не было петуха, рассвет не занимался, что ли? Всего–то две версты, пешком пойдем…
Шутки так и сыпались на водителя. Он смутился, потом, ворча, убрал голову в кабину и зло нажал на газ. Аби сдал бульдозер хозяину:
– А теперь делай свое дело. Если побоишься назад возвращаться, позови меня, – пристыдил он его.
Народ расходился. Джуда Баги поторопил Аби:
– Пошли, переоденешься, я сам сдам тебя Эхсану-баба. Инструменты пусть останутся здесь, потом пришлю за ними телегу.
Аби устало облокотился о перила моста:
– Что переодеваться, брат, – и показал на бульдозер. – Пускай заканчивает, заберем инструменты и поедем в село. Главное – генератор, надо помочь погрузить его в ковш. Он мне необходим. Сколько месяцев село без света. Я свет у Эхсан-баба хочу зажечь сегодня. У меня осталась одна бочка солярки. Хватит на несколько месяцев. Привык я к электричеству, с лампой будет тяжело.
Джуда Баги удивился:
– Ты останешься в селе?
Аби кивнул:
– Я приехал насовсем. Не могу больше оставлять стариков одних.
Джуда Баги спросил подозрительно:
– Не шутишь?
Аби покачал головой. Баги недоумевал:
– А как же жена, дети?
– Мальчики в армии. Вернутся, сами решат. А жена захочет, – приедет, нет – в городе останется.
Джуда Баги разозлился:
– О чем ты говоришь? Народ в город бежит, а ты – в село? Кому останутся в городе дом твой, сад?
Аби, не отрывая взгляда от пенящейся воды, сказал:
– Здесь и дом мой, и сад…
Джуда Баги утратил дар речи. «Ну и ну! Он и вправду сын дервиша! – подумал он и тут же сам посмеялся над своими мыслями. – Ничего такого нет. Скорее всего, Аби приехал из-за золота-серебра. Кажется, тут действительно что-то есть!»

XXXXIII

Джамо понимал, что таким ходом они доберутся до села лишь ночью. Игривость женщин его уже раздражала. Эти беспокойные создания были очень нетерпеливы. Всю дорогу приходилось считаться с их капризами. Несколько раз Джамо останавливал машину у обочины. На зеленом лугу они расположились закусить. Профессор тоже вел себя, как ребенок. В конце концов он заявил, что хочет поесть как следует. Джамо-муаллим остановил машину у одной из закусочных у дороги. Сидели долго. Необычный вид гостей привлекал внимание местных жителей. Они громко смеялись, употребляя нецензурные выражения. Джамо-муаллим парой фраз на талышском наречии посадил на место присутствующих, собравшихся будто на представление. Эти две фразы очень подействовали на весельчаков. Никто из них больше глаз не поднял на гостей. Хозяин же столовой подошел и извинился. Этот небольшой эпизод не ускользнул от внимания профессора.
– Что случилось, месье Джам? – спросил он.
Джамо объяснил ему, не особенно вдаваясь в подробности. Профессор улыбнулся:
– Не стоит злиться, я бывал во многих странах, такое встречается часто.
Джамо обратился к занятым разговором женщинам:
– С вашего позволения тронемся в путь, вечереет уже.
Женщины не возражали. Джамо думал о дороге. Был очень осторожен. Извилистые горные дороги были очень опасны. После захода солнца в тени деревьев было уже сумеречно. Места эти очаровали профессора. Он часто повторял:
– Это зрелище!
Джамо улыбнулся и остановил машину у места, выложенного речным камнем. Это был знаменитый Бобогиль-оджаг.
– Хочешь зайти? – спросил он у Гюляр.
Гюляр охотно согласилась:
– Конечно, хочу. Прямо умираю…
– Тогда загадай желание и пойдем.
– Давно загадала.
Джамо знал, о чем она говорит. Он обернулся к профессору:
– Месье, посетите с нами святое место?
– Конечно.
– Месье, загадайте желание, – предложил он ему. – Уверяю вас, оно исполнится.
Профессор удивился:
– Такой большой ученый, как вы, месье Джам, и верите таким вещам.
Джамо начал издалека:
– Не буду спорить, профессор. Я знаю силу этого места. Я был маленьким ребенком, когда лицо и руки мои сплошь покрылись бородавками. Мать привела меня сюда. Мы обошли святое место. И поверьте, по дороге домой бородавки мои стали лопаться и стираться. Как мне после этого не верить? Уже много лет я не проезжаю мимо этого места, не обойдя его. И потом, похороненный здесь человек из моих прадедов!
Профессор с интересом:
– Ага, так и скажите. Ваша ханум тоже пойдет?
– Да, месье, у нее тоже есть пожелание.
Мадемуазель Жанет попросила у Джамо:
– Месье, возьмите и меня с собой, у меня тоже есть желание.
– Жанет-ханум, если не секрет, скажите нам, что это за желание? – спросила Гюляр.
Мадемуазель рассмеялась:
– Нет, не секрет. Надоело мне красное пятно на щеке. Косметика не помогает. Все думают, что это болячка.
– Интересно, после поклонения святому месту перестану я задыхаться? – пробормотал профессор.
Джамо поднял руки к небу:
– Кто это может знать, кроме Аллаха? – Но и вреда от этого посещения не будет.
Они вышли из машины и проследовали через маленькую дверь за Джамо. Их встретил аксакал, и в его сопровождении они обошли могилу в гробнице. Джамо провел рукой по выложенным камням. Гости повторили за ним. Стоящий в дверях служитель принимал пожертвования и одарял молитвой. Профессор достал кошелек:
– Месье Джам, франками дать или долларами? Какая валюта здесь хорошо принимается? И сколько надо дать?
Глаза служителя заблестели. Это не ускользнуло от Джамо. Спрятав улыбку, он серьезно сказал:
– Не смотрите, профессор, на его внешний вид, он прекрасно знает любую валюту. Дайте, сколько хотите.
Гюляр пораженно смотрела, как Жанет все терла и терла о камни лицо. Им стало не по себе в гробнице. И, выйдя следом за мужчинами, они глубоко вздохнули, но промолчали. Молча сели в машину. «Джип» двинулся дальше, кружа по дороге. Наконец, Жанет заговорила:
– Я ничего не почувствовала…
А у профессора задрожала бородка:
– А я почувствовал. Я, дочка, будто прошел по магнитной зоне. В этом месте и вправду есть сила. Не так ли, месье Джам?
Джамо не вступал в дискуссию, не хотел говорить об этом. Жанет снова скривилась:
– Похоже на розыгрыш.
Профессор рассердился:
– Ты с детства ни во что не веришь. Даже обычные реалии не хочешь принимать, дорогая. И камни на могиле были теплыми. Я несколько раз провел по ним рукой. Что скажешь на это?
Жанет, ни на кого не глядя, промямлила:
– Наверное, у гробницы есть скрытая система обогрева.
Джамо с Гюляр, переглянувшись, улыбнулись. Профессор повысил голос:
– Доченька, я сейчас спокойно дышу, меньше задыхаюсь. Что скажешь на это?
– Этому причина – свежий горный воздух, а не гробница.
Профессор отвернулся от дочери и безнадежно махнул рукой:
– Спорить с тобой бессмысленно.
Жанет в долгу не осталась:
– Месье, ты можешь уверить меня в том, что ослица родила золотых ослят, но не в силе этих камней, – сказала она и обиженно отвернулась.
Джамо и Гюляр посмеялись над такой концовкой разговора дочери с отцом. Присоединился к ним и профессор. Замечание Жанет развеселило всех. Тем временем стемнело.

XXXXIV

Аби сложил в ковш бульдозера инструменты, дизельный генератор. Сам сел рядом с шофером. Машина двинулась к селу. Народ уже разошелся, только Асвар искал своего осла в лесу. Скотина пропала. Помогавший ему Хезер крикнул:
– Пошли уже, что станется с твоим ослом?
Асвар, спускаясь в овраг, ответил:
– Такая уж работа у бедняка! Подожди, сейчас приду. Наверное, он в овраге.
Хезер опять проговорил:
– Что ты из-за одного простого осла убиваешься? Там у тестя ждут тебя золотые ослята.
Асвар уже не слушал его, вошел к заросли кустарника. Через какое–то время вернулся на осле и сказал Хезеру:
– Поехали. Задержал я тебя. Вечер уже.
Хезер недовольно погрузил на лошадь лопату, кирку. Они выехали на дорогу, он хотел что-то сказать, но обернулся на яркий свет на мосту. Иностранная машина медленно проехала мимо них. Асвар спросил пораженно:
– Кто бы это мог быть?
У Хезера, несмотря на возраст, зрение было острым. Он узнал человека за рулем и сказал:
– Твой деверь Джамо. – И насмешливо добавил. – Да, ты должен оставить мысль о золотых ослятах. У Аби сердце доброе, может, что-то и даст тебе, но у этих близнецов зимой снега не выпросишь.
– Да? Верно говоришь… Но в машине ведь людей было много.
– Вероятно, Джуму, – предположил Хезер. – Кажется, они и жен привезли.
Больше не разговаривая, они отправились в село. Асвар без устали погонял осла, а Хезер каблуками бил в бока уставшей лошади. Обоим хотелось помыться, переодеться в чистое и отдохнуть. Но переполох на сельской площади задержал их. Дети собрались вокруг двух чужаков. Их смех и крики слышались издалека. Подошли. Действия одного из них их удивили.
Осел сторожа Фати-киши, привязанный к столбу перед старым колхозным амбаром, брыкался. Чужак снимал его фотоаппаратом, дети же смеялись. Вдруг этот странный человек, подняв голову, увидел осла Асвара. Радостно вскрикнул. Направил фотоаппарат на осла и седока. Дети при виде взрослых спрятали улыбки. Отошли в сторонку. Хезер же, увидев чужака, фотографировавшего осла Асвара, рассмеялся:
– Видишь, сосед, осел твой ценнее лошади, его снимают, ха–ха–ха.
Чужак был месье Жаном. Повторив несколько раз «Пардон, пардон!», он обошел вокруг осла, щелкая фотоаппаратом. Асвар, боясь стать посмешищем села, гневно закричал:
– Я вот сейчас сойду с осла и задам тебе! Иди, занимайся своими делами, отойди от осла.
Вторым чужаком был Фархад. Видя, какой оборот принимает дело, он вмешался:
– Земляк, этот человек иностранец. По–нашему не понимает. Не злись, это же гость.
Асвар от удивления разинул рот:
– Иностранец? Откуда приехал?
– Из Франции. Он журналист.
Пораженный Асвар чуть не свалился с ишака.
– Что ты болтаешь? Приехал сюда из Франции, чтобы осла сфотографировать?
Хезер спешился и подошел:
– Наверное, у них там ослов нет. Что в этом такого? И ты тоже француз?
Фархад мягко ответил:
– Я из Баку. Его переводчик.
– Когда приехали?
– Сегодня днем.
Хезер погрозил ему пальцем
– Не ври, детка, мост только что открылся.
Фархад пояснил:
– Я не вру, нас проводник привел через горы.
Асвар спросил с подозрением:
– У кого остановился француз?
– Гость Эхсан-баба.
– Где Франция, где Эхсан-баба!
– Француз – знакомый Джамо-муаллима.
– Д-а-а? – одновременно произнесли удивленные Асвар с Хезером. Рассердились на детей, снова обступивших их:
– А ну бегите отсюда! Поговорить не дадут!
Дети рассыпались кто куда, но далеко не ушли. Асвар, запинаясь, спросил:
– Вы и осла Эхсан-баба сфотографировали?
Фархад покачал головой:
– Нет, земляк, не получилось! Баба, правда, не возражал, но жена его нас к сараю и близко не подпустила.
Хезер дернул за полу Асвара:
– Погоди-ка. Какова же цель вашего приезда? Что нужно французскому журналисту в нашем селе?
Фархаду надоели расспросы:
– Да говорят, ослица Эхсан-баба родила золотого и серебряного ослят. Вот мы и приехали разобраться, что за дела такие. Не слышали, что ли?
Хезер еще что-то хотел сказать, но осел Фати-киши отвязался и стал бегать по площади. Журналист, показывая на него Фархаду, покатился со смеху. Помчался следом за ним с фотоаппаратом. Фотоаппарат часто щелкал, беспрерывно вспыхивая. Фархад кинулся за ним. Асвар хлопнул себя по бедру:
– Ты смотри, сосед, куда докатилась эта история. И если все это правда, я сильно опоздал. Ничего не вырвать мне из рук деверей.
Хезер стал якобы утешать его:
– Может, и тебе что перепадет, не отчаивайся, – и не смог удержаться, чтобы не посмеяться. – От хвоста или чего другого что-нибудь дадут! Зять как-никак! Вот мне ничего не достанется, точно знаю…
Асвар сел на своего осла. Ему совсем не понравились ярко блестевшие в сумерках глаза Хезера. Он молча направился в сторону своего дома.

XXXXV

Журналист Жан все никак не мог закончить снимать ослов, лошадей, кошек и собак села. Фархаду надоела эта прогулка, которую он считал бессмысленной. Неохотно отвечал на вопросы увязавшихся за ними сельских ребятишек. Видя его недовольство, Жан сказал:
– Месье, сейчас пойдем, вот только сфотографирую этих детей, каждого в отдельности. Посмотри, как они просят, – и, показывая на дергавшего его за руку ребенка, добавил: – Что он говорит?
– Он хочет, чтобы ты выслал ему его фотографию.
– Месье, но это же невозможно!
– А чего тогда ты им морочишь голову? – разозлился Фархад.
Журналиста Жана смутил справедливый упрек. Он закрыл крышку фотоаппарата, пробурчав:
– По-твоему выходит, что я и ослам должен разослать их фотографии?
Фархада рассмешили его слова, настроение стало получше. В это время к ним подошел Истам-ага:
– Где вы пропали? Баба беспокоится о вас. Велел мне найти и привести вас, как бы чего не случилось.
Фархад обрадовался его появлению и, оправдываясь, сказал:
– Да этот злыдень никак не отстанет от кошек и собак! Я устал, ноги отваливаются, а он развлекается, как ребенок. Месье Жан, пойдем, нас ждут.
Журналист молча пошел за ними. Чувствовалось, что он тоже устал. Фархад спросил у Истам-ага:
– Зачем мы Эхсану-баба? Или по французу соскучился?
Истам-ага засмеялся:
– Баба некогда скучать. У него гости.
Фархад поинтересовался:
– И кто же?
– Сыновья и с ними французский ученый с дочерью.
Выслушав Фархада, журналист заторопился.
Спокойная улочка возле дома Эхсан-баба кипела, как пчелиный улей. Приезд сыновей взбодрил стариков. Эхсан-баба было не узнать. Стал совсем как парень молодой. Спина распрямилась, голос звенел.
Две соседские женщины во дворе готовили угощение. Выполняли распоряжения Гиля-нене. Видя, что гостей прибавилось, Эхсан-баба заказал Гарди-ами двух баранов. Вскоре животных привели, но резать не стали, пустили попастись среди деревьев.
За домом гудел привезенный Аби генератор, но на веранде шума его почти не было слышно. Когда в воротах показался Джамо, дали свет. Дополнительно зажженные во дворе лампочки заставили двор сверкать. А машина, на которой приехал Джамо, подняла на ноги все село. Все высыпали посмотреть на нее.
На веранде, сидя на расстеленных коврах, люди говорили об открытии моста, о благом деле Аби. Гарди-ами сидел возле Эхсан-баба, облокотившись на подушку-мутакке. Шутки аксакалов веселили народ. Эхсан-баба не унимался. Говорил сидевшему перед ним Джамо:
– Сынок, где нашел ты этого мужика с козлиной бородкой?
Джамо, не глядя на профессора, у которого никак не получалось поджать под себя ноги, улыбнулся:
– Это друг мой, большой ученый, из Франции приехал.
Баба огляделся:
– А где же наш француз? Где пропал Истам-ага?
– Еще не пришел, баба…
Это сказала Гюльзар снизу. Она стояла во дворе. Потом она передала Джамо:
– Дядя, тебя здесь спрашивают.
Джамо не спеша спустился вниз. Собравшиеся на другом конце веранды сельские женщины поедали глазами горожанок. Гюляр, взяв под руку Жанет, пошла навстречу Джамо. Француженка закричала:
– Месье Джам, женщины вашего села всю меня осмотрели, как будто вообще людей не видели.
Джамо улыбнулся:
– Вы позвали меня сюда, чтобы поделиться этими ценными мыслями? Или какое–то дело ко мне?
Гюляр игриво заметила:
– Устали сидеть. Хотим отдохнуть. Разреши выйти, немного погулять.
Джамо подозвал Гюльзар:
– Отведи их прогуляться, племянница.
–А домой к нам тоже можно, дядя?
– Было бы хорошо, но возьми фонарь. На дорогах темно. Развлеки их разговором…
– Ну, о чем я могу говорить с этим чучелом, дядя? Ни она меня не понимает, ни я ее, – полюбопытствовала Гюльзар.
– Говори, что хочешь, а Гюляр переведет.
– А тетя Гюляр знает французский так же, как и я!
Гюляр рассмеялась без обиды. Джамо же пригрозил племяннице пальцем:
– Глупышка ты, на пальцах объясняйся.
Гюльзар, смеясь, взяла под руки Гюляр с Жанет. Они пошли к воротам. Стоял лунный вечер. Фонарь был ни к чему. Гиля-нене подошла к Джамо. Женщина стала шустрой, как ястреб:
– Наклонись, сынок, поцелую тебя. Соскучилась сильно.
Джамо выполнил ее просьбу.
– Ох-ох, ожила я, сынок. Когда вас вижу, мне словно дарят целый мир.
Джамо улыбнулся и обнял мать. Из-за тендира, вытирая грязные руки о тряпку, вышел Аби.
– Кажется, мама, ты нашла любимого сыночка? Когда меня так обнимешь? Я ведь тоже твой сын.
Гиля-нене обняла и Аби. Какое–то время постояла, положив голову ему на грудь. Джамо сказал насмешливо:
– Вот не можешь ты придержать язык свой, да? Мало тебя в детстве били? Еще не стал человеком?
Аби ответил ему в тон:
– А разве от битья человеком становятся? – и сменил тему разговора. – Наполнил бак водой, привез электрический насос. С ручным насосом дело не идет. Баню привел в порядок. Печь затопил, может, гостям твоим горячая вода понадобится. Пусть не говорят, что в Африку попали. Если все это значит быть человеком, так я им и стал.
Джамо благодарно посмотрел на него. Ему стало неловко за свои слова:
– Прости, я пошутил. Спасибо, не стыдно перед французами. Уже тем, что свет провел, ты смыл все свои грехи, а то я всю дорогу переживал.
Аби указал на сидящих на веранде людей. Сказал Гиля-нене:
– Да здесь, нене, народу на целую свадьбу. Еды у тебя на всех хватит?
Гиля-нене ответила уверенно:
– Не беспокойся, сынок, только хлеба не хватит, и тот сейчас принесут дочки Гарди. Они сегодня пекли хлеб в тендире. Завтра сама испеку и верну им.
Аби с Гиля-нене, разговаривая, пошли к печам. Джамо не смог подняться на веранду. Увидел у ворот незнакомых людей и остановился. Они не похожи были на сельчан. Пошел к ним навстречу. Сразу узнал французского журналиста. Он так удивился его появлению здесь, что закричал:
– Месье, что ты делаешь в этих горах?
Месье Жан получил огромное удовольствие, услышав чистую французскую речь:
– Здравствуйте, месье Джам, рад вас видеть. Эти горы – скопище тайн. А я – продавец тайн. Знакомьтесь, месье Фархад – мой переводчик, из ваших студентов.
Эхсан-баба, приметив с веранды Истам-ага, громко сказал:
– Ага, веди–ка сюда и горожанина, и француза.
Истам-ага с Фархадом поднялись на веранду, а месье Жана Джамо задержал:
– Какова цель твоего приезда, месье Жан?
Месье Жан не мог высвободить руку из сильных пальцев Джамо. Пришлось сказать правду:
– Месье, я приехал по поводу ослят.
От удивления Джамо разжал пальцы:
– Что? Откуда ты это знаешь?
Месье Жан стал юлить:
– Наши газеты писали.
– Месье, да у тебя с головой совсем плохо. Откуда могут знать об этом ваши газеты?
– Я написал, – сознался месье Жан.
– Но кто тебе сказал об этом?
– Мадемуазель Жанет.
Эхсан-баба с веранды снова позвал француза. Злой от услышанного, Джамо пошел следом за журналистом, но перед всеми собравшимися расспрашивать его не стал. Не к месту было.
Месье Жан сел на предложенное Эхсаном-баба место, поджав под себя ноги. Он с ходу перенимал местные обычаи. Говорят, кто много видел, много знает.
– Месье Жан, и вы здесь? – спросил профессор, радуясь, что нашел человека, с которым можно говорить без переводчика. – Месье Джам и вас пригласил? Странно, я и не знал.
Журналист же, который получил выговор от Джамо и не рад был встрече с профессором, грустно сказал:
– Бонжур, месье Морель, о приезде моем сюда поговорим после.
Джамо сел рядом с профессором. Эхсан-баба, не отрывая взгляда от сердитого лица сына, проговорил:
– Сынок, перед всем этим людом говорю тебе, что у этого французского журналиста легкая нога. Не успел он приехать, как починили мост, вы приехали, приехала невестка моя, которую я видел всего лишь раз, и свет горит у нас. Что с того, что он француз, даже если и неверный он, но нога у него легкая.
Гарди-ами нетерпеливо произнес:
– Ты, баба, вознес этого француза прямо до небес.
Эхсан-баба посмотрел на него с укором:
– Не будь, сынок, занудой, слушай…
Джамо, переводивший профессору слова отца, запнулся. Месье Морель зашелся от смеха. Джамо, который был все еще зол, грубо спросил:
– Месье, что здесь смешного?
Профессор извинился:
– Пардон, месье Джам, меня развеселило то, что один аксакал называет другого аксакала «сынком»…
Эхсан-баба, не смущаясь разговором и смехом гостей, продолжал:
– Джамо, скажи этим неверным, чтобы не перебивали меня. Речь о французском журналисте. Кажется, он немного слаб умом. Из самой Франции приехал только для того, чтобы посмотреть на моих ослят. Я был поражен! Не знал, плакать мне или смеяться! Мы всегда считали их умнее нас, французы, мол! Оказывается, это просто разговоры! В глупости своей они не отстают от наших глупцов! Может, говорю, это от земли да от воды нашей, от воздуха здешнего? Чья бы нога сюда ни ступила, дуреет тотчас. Или, может, из Франции сюда прибыл самый глупый из них? Ведь никто же не отправится в такую даль только для того, чтобы посмотреть на осла!
Верзила Исми подкинул словечко:
– Баба, ты ведь не знаешь французского! Может, просто не понял ты, о чем он говорит? Может, он по другому поводу приехал?
Эхсан-баба рассердился на Исми-киши:
– Замолчи, мальчишка, я не так наивен! Французский журналист приехал с переводчиком. Этот человек перед вами. К тому же он из наших. Может, он хорошо не знает французского языка и переводит, как попало? Джамо, сынок, а ну-ка проэкзаменуй его.
Джамо с улыбкой взглянул на Фархада:
– А что такого натворил этот молодой человек, баба?
Эхсан-баба достал из-под тюфячка газету и протянул ему:
– Говорит, что эта газета во Франции вышла, и написано в ней о моем осле. Прочти-ка! Скажи, так ли это? – он протянул сыну газету.
Джамо поднялся. Взял газету, прочел, покраснел и со злостью посмотрел на опустившего голову месье Жана. Спросил у отца:
– Чего хотел журналист, баба?
Эхсан-баба сказал нетерпеливо:
– Ты газету читай. И скажи мне, правду ли говорит этот городской мальчик? Может, врет? Ты ведь ученый, читай!
Джамо стал читать и переводить:
– Азербайджан – восточная страна, известная своей нефтью… и так далее… В этой стране живет мужчина ста тридцати лет по имени Эхсан-баба. Недавно ослица его родила ослят-близнецов. Самое интересное то, что один осленок – золотой, а другой – серебряный…
Эхсан-баба перебил его:
– Так и написано? Значит, городской мальчик все верно перевел?
Фархад произнес обиженно, как ребенок:
– Баба, здесь моей вины нет! Что говорил француз, то я и переводил.
Хезер сидел рядом с Джуда Баги. Оба молча слушали. С интересом ждали, чем дело кончится.
Съежившийся в сторонке Асвар больше не мог сдерживаться:
– Баба, и ты повел этого неверного в сарай?
Эхсан-баба не обратил внимания на зятя, удивленно огляделся:
– Значит, это правда? Мое имя попало во французские газеты. Надо же! Кому нужна такая ложь? Чья это работа? Кто так настроен против меня? Теперь и НКВД нет, чтобы сказать, что это их работа…
Асвар в бешенстве крикнул:
–Показал ты, баба, французу сарай или нет? Сил никаких уже нет! Отвечай же!
Эхсан-баба покосился на зятя, вздохнул:
– Нет, сынок, Гиля-нене не позволила. Я хотел…
Джамо предложил:
– Пойдем, баба, покажешь народу и сарай, и ослят. Решим уже этот вопрос. – Он покачал головой. – И зачем тебе все это было выдумывать? Разве бывают ослята золотые или серебряные? Всполошили весь народ…
Эхсан-баба гневно затряс седой бородой:
– Не говори глупостей! Не посмотрю, что большой ученый! Задам тебе трепки! Что и кому я сказал? – И вдруг пригрозил Асвару. – Это работа Ниниоглу! Он первым пришел к нам! Как и отец, любит воду мутить. Опозорить меня хочет на все село…
Асвар испугался грозящего ему пальцем старика:
– Нет, баба. Это не моя работа! Гиля-нене продиктовала Гюльзар письмо. В Баку послала. Твоя внучка лгать не станет…
Чтобы прояснить дело, Джамо тихо спросил:
– Баба, ты ничего не знаешь о письмах, отправленных нам?
Эхсан-баба ответил в растерянности:
– Нет, сынок! О письмах я знаю, но о чем они, понятия не имею. Это все дела Гиля негодной. Что она написала?

– Написано, что один осленок родился золотым, другой серебряным.
Эхсан-баба был поражен:
– Вот так и написано?
Джамо кивнул. Кивнул и Аби. Эхсан-баба посмотрел на них, потом поднялся. Позвал старуху Гиля, которая на другом конце веранды занята была обедом:
– Гиля, пожалуй-ка сюда…
Во внешности Гиля-нене, вышедшей из окружения женщин, было что-то такое, что заставило Эхсан-баба проглотить вертевшиеся на языке слова. После болезни старик и впрямь побаивался старухи.
– Что такое, баба? – спокойно спросила она.
– Дай ключ от сарая, – он протянул руку.
– Сейчас буду обед подавать! – застыв, сказала старуха. – Зачем тебе сарай?
Эхсан-баба больше не мог сдерживаться:
– Это что за дела ты устраиваешь на мою голову? Что за письма понаписала ты детям? Где это видано, чтобы ослица золото да серебро родила? Умом тронулась? Совсем голова не в порядке?
Гиля-нене стерпела эти оскорбления. Она так решила. Пусть даже живую змею повесят ей на шею, она никому не скажет, где золотой осленок. Она не стала спорить с хозяином дома при всем честном народе.
– Знаешь, баба, от тоски по детям человек и умом тронуться, и даже на тот свет отправиться может. Подумала, пока жива, увижу их всех, – пробормотала она. – Имея трех сыновей, быть такими одинокими, разум и помутится…
Женщина не договорила. У ворот послышался шум машины. Вышедший из нее Джуму громко сказал:
–Здравствуйте, баба, нене! Что это у вас народу собралось, как на свадьбу?
Эхсан-баба, забыв обо всем, поспешил его встретить. Оживился и народ. Гамар-ханум раньше мужа поспела к Эхсану-баба, радостно спросила:
– Баба, как наша доля? Другим не отдали?
Эхсан-баба обнял невестку, потом обнялся с Джуму. Спросил у Гамар-ханум:
– О какой доле речь, дочка? Есть у нас баран, сейчас зарежем у ваших ног.
Гамар-ханум высвободилась из объятий Гиля-нене:
– Что за баран? Ты о золоте скажи! Мы бы сразу приехали, как только получили письмо Гиля-нене, но сказали, что дорога перекрыта. И теперь, забрав свой пай, должны тотчас вернуться обратно. Джуму предложили должность высокую. Завтра мы должны быть в Баку…
Баба улыбнулся, насмешливо стукнул ладонью Джуму по спине:
– Значит, и ты приехал из-за золотых ослят? – он покачал головой. – Как ты мог поверить этим слухам?
Джуму стало стыдно. Он потер лицо.
– Откуда, баба, знаешь, что поверил? – сказал он. – Я подумал о другом. Решил, что…
Эхсан-баба сделал страшные глаза виновато хлопавшей глазами Гиля-нене, перебил сына и сердито сказал:
–Эх, никчемная твоя голова, иди сама открывай сарай. Вот уже и Джуму приехал, больше нет причин тянуть. Посмотри, что ты устроила! От Франции до наших краев устроила переполох…
Гиля-нене достала висевший на шее ключ и пошла к сараю. Все двинулись следом. Интерес собравшихся посмотреть на чудо еще не пропал. Гиля-нене отперла двери и отошла в сторонку.
В центре темного сарая на слабых ногах с трудом стоял поблескивавший осленок. На шум он дернулся и ткнулся под мать. Ослица подняла голову, посмотрела на столпившихся у порога людей и закричала. Потом вдруг бросилась вскачь, обежав маленький сарай. Пару раз лягнула бросавшегося ей под ноги осленка. Осленок мячом отлетел к дверям и больше не шевельнулся. Все застыли, не проронив ни слова. Только журналист Жан щелкал фотоап-паратом. Эхсан-баба сказал: «Помилуй, Аллах…» Интересующийся всем на свете журналист Жан, обойдя пораженных людей, прошел вперед. Провел рукой по блестящей коже осленка, усмехнулся и что-то сказал по-французски. Помахал блестящей рукой. Баба спросил у Джамо:
– Что он говорит, сынок?
– Журналист говорит, что это фосфор.
Аби спросил с интересом:
– Откуда здесь фосфор?
Джамо показал в угол сарая:
– Баба, что это там блестит в углу?
Эхсан-баба махнул рукой:
– Ничего, сынок, в прошлом году принес я с гор немного земли. В темноте она блестела. Я заметил, что, если размешать ее с водой, она делается крепкой, как камень. А при обжиге становится похожей на стекло. Вот и привез немного, решил, что пригодится. Но заболел, так она и осталась лежать. А эта ненормальная ослица пристрастилась к земле той. Так и ела. В углу то, что осталось, кажется, все и съела…
Джамо перевел все гостям, потом заспорил с Жаном. Только теперь они разговаривали спокойно. Последними словами журналиста были:
– Блеск осленка от воздействия фосфора. Осленок питался им, еще будучи в чреве матери, вот и блестит. Но мне кажется, что это временное явление. Это прошло бы, жаль, что осленок умер, – заключил он и пожаловался переводчику. – Месье Фархад, мы приехали напрасно. Меня уволят с работы.
Гарди-ами вмешался:
– Джамо, сынок, эта французская каналья думает, что весь мир понимает французский. А с тобой что? Говори на нашем языке! Дай и нам понять! – сказал он и, выслушав объяснения Джамо, добавил. – Ладно, с судьбой серебряного осленка все понятно, а где же золотой? Где припрятала его старостина дочь?
Гиля-нене покосилась на него. Ворча, отошла подальше, и в это время в воротах показался молла Бала. Гарди-ами пошутил:
– Что ты за человек, молла Бала! Моллинское племя – оно такое, как где объявится покойник, они тут как тут.
– Говоришь, и он вернулся из-за золотого осленка? – предположил Эхсан-баба.
Гарди-ами подтвердил:
– А как же! Иначе, что он мог потерять в этих горах?
Молла Бала прихрамывал больше прежнего.
Пока он неуверенно подходил, у забора остановилась машина. Из нее выпрыгнул молодой человек, почти бегом направился во двор. По черному костюму и галстуку было понятно, что он из районных чиновников. Увидев в ярко освещенном дворе столько народу, он растерялся.
Джуда Баги, узнал его, пошел навстречу:
– Что ты здесь делаешь, муаллим? – поздоровался он с ним.
Молодой человек, сняв шляпу, всех поприветствовал и сказал:
– К Эхсану-баба пришел я.
Этот человек был новым директором районного музея. Была у него и ученая степень. Поначалу он спокойно учительствовал. Но, заняв этот пост, уже покоя не знал. В короткие сроки отремонтировал здание музея, увеличил количество экспонатов. С Джуда Баги они обычно перешучивались. Обращаясь к Эхсану-баба, тот сказал:
– Баба, это опасный человек! Все, что попадает ему в руки, тащит в музей! Он, как жук, камни, железки, – все волочет в район, все нумерует. Говорит, исторический экспонат. Достает главу района с тем, что музею нужно новое здание….
Директор музея осадил Джуда Баги:
– Говорили, что Джуда Баги знает все, и то, что над землей, и что под ней! Оказывается, все ложь!
Меткое замечание нового гостя пришлось по душе Эхсану-баба. Он подошел к нему:
– Добро пожаловать, сынок! Людей из района сюда и трактором не затащишь! Какими судьбами ты здесь?
– Говорят, гробницу на Гызюрду нашел ты. Хорошо знаешь, где та пещера. Вот приехал попросить, чтобы завтра отвел ты меня туда.
Эхсан-баба удивился:
– Как скоро ты спохватился. До сего времени никто и не интересовался.
Директор торопливо проговорил:
– Я человек новый, баба, за дела прежнего директора не отвечаю. Я заново должен обследовать пещеру.
Эхсан-баба покачал головой:
– Опоздал ты, сынок, после землетрясения место пещеры потеряно. Теперь ее не найти.
Директор музея ударил рукой по колену:
– Жаль! Все пропало!
Эхсан-баба спросил заинтересованно:
– Объясни-ка, что пропало?
Директор музея вздохнул:
– Баба, те глиняные статуэтки, мечи, кинжалы, что передал ты в музей, – все это из золота. Их просто сверху покрыли глиной. Я слышал, там были глиняные щиты, посуда… – он умолк.
Молодой ученый не стал объяснять, что это дела древних жрецов. Хозяин гробницы был, вероятно, важным человеком. Они не удовольствовались тем, что похоронили его в тайном месте, в недоступной горной пещере. Веря в то, что покойный однажды очнется от мертвого сна, они предприняли особые меры. Жрецы позаботились обо всем. Сложили в пещере и оружие его, и доспехи, и утварь. Не забыты были и статуи близких людей, жены, детей, слуг. Из мира тьмы в мир света его должны были вынести отлитые в статуях бараны. Его конь тоже был под рукой. Это знают все: герой без коня, как птица без крыльев. А то, что жрецы покрыли все предметы глиной, говорит об их предусмотрительности. Они учли, что курганы могут разорить, гробницы открыть. И если такое случится, не имеющие ценности глиняные предметы так и останутся лежать никому не нужные. Проснувшегося героя бараны вывезут на свет божий, он сядет на коня и увидит рядом с собой спрятанные под слоем глины оружие, утварь, жену, детей и близких.
Молодой человек не собирался рассказывать то, что знал.
Эхсан-баба посетовал:
– Вай-вай! Ты смотри! Честно говоря, я думал потихоньку перевезти все, что там есть. Но видя, как отнеслись к этому в районе, разозлился. Оставил это дело. А потом, когда я передумал, было уже поздно. Во время землетрясения горы столкнулись, и пещера пропала. В последний раз я привез фаянсовую лошадь… Она в сарае, в яслях…Говоришь…?
Директор музея радостно воскликнул:
– Да! Да! Пошли, посмотрим…
Эхсан-баба поднял голову и сказал одиноко стоявшей на веранде Гиля-нене:
– Старостина дочь, что-то я не вижу в яслях статуи, куда ты ее положила?
Гиля-нене сказала безразлично:
– Ослица разбила вдребезги, осколки я собрала и выбросила.
Директор музея с надеждой спросил:
– Внутри ничего не было?
Гиля-нене ответила нервно:
– Она же не живая была, чтобы ожеребиться… Пустая была, – сказала она и пошла в сторону кухни.
На этом дело и кончилось бы. Но во дворе появились еще двое. Джуда Баги, узнав и их, прошептал на ухо Эхсану-баба:
– Плохи твои дела, баба… Это государственные люди.
Эхсан-баба воскликнул:
– Кто бы ни был, он гость от Аллаха, сынок! Не говори так.
Джуда Баги рассмеялся:
– Баба, это налоговые инспекторы. Наверное, прослышали, что ты без разрешения выращиваешь золотых ослят, пришли взыскать с тебя налог…ха, ха, ха!
Все во дворе расслабились, оживились, и разговор пошел дальше своим чередом.