|
У любви законов нет
Впервые о дяли Ахмеде, – дальнем родственнике моего отца, потерявшем рассудок из-за неразделенной любви, – я услышал, когда мне было лет десять. Тогда она меня не особенно взволновала: в послевоенные годы в нашем городе, как и во всей стране, было много калек – безногих, безруких, контуженных. Почти все они попрошайничали возле мечети, на городском вокзале и в других людных местах, и в городе к ним давно привыкли. Было среди них немало и сумасшедших. Помню, однажды тетя Мелек взяла меня и моего двоюродного брата Азада с собой в соседний городок, куда она отправилась по каким-то делам. Мы ехали в автобусе и вдруг увидели в окно вышедшего из леса оборванца с диким лицом, обвешанного пустыми консервными банками. Заметив испуг на наших лицах, тетя сказала: “Не бойтесь, это дяли Юнус, его все знают”. Была еще женщина, которая часто приходила во двор к моему дяде Гидаяту просить милостыню, и мы знали, что она тоже не в себе. Поэтому, услышав историю о каком-то сумасшедшем Ахмеде, я ее тут же забыл, тем более, что человек этот к тому времени давно уехал куда-то из нашего города.
И вот однажды (я тогда учился уже в восьмом классе) мы с отцом поехали в Кировабад (так тогда называлась Гянджа) навестить мою любимую сестру Зарифу, которая училась там в институте. Так как места в общежитии ей не досталось, отец устроил ее на квартире, – сестра снимала ее вместе с двумя другими девушками, такими же студентками, как и она. Отец навещал ее каждые два-три месяца, отвозил ей продукты и деньги. Из нашего города туда ходила электричка, это был самый дешевый вид транспорта, и можно было даже вовсе не платить за проезд, ездить без билета – контролеры, если и ловили “зайцев”, не особенно ругались. Поэтому взять меня с собой отцу ничего не стоило. Вот он и предложил мне на этот раз поехать вместе с ним. Я очень обрадовался возможности увидеть сестру, по которой сильно скучал, посмотреть Кировабад, который по сравнению с нашим городишком был чуть ли не мегаполисом, и, конечно же, охотно согласился. Рано утром, даже не позавтракав, мы с отцом отправились на вокзал. В электричке я ехал впервые, мне все было интересно, а когда подошел контролер (билетов у нас не было), папа только махнул на него рукой, и тот отошел, ни слова не сказав. Помню, я еще подумал с восторгом: “Как будто при коммунизме” – про коммунизм мы учили в школе, что при нем все будет бесплатно. К обеду мы уже были на кировабадском вокзале. Он показался мне очень красивым, так же, как и сам город. Здесь было много людей и машин, я впервые увидел трамвай и троллейбус. На автобусе мы доехали до центра города. Прежде, чем идти к сестре, отец предложил перекусить. Мы зашли в маленькую хашную у базара. Там стояло несколько покрытых клеенкой столов, за одним из них мы и расположились. Отец заказал пити, нам подали его в глиняных горшочках, что меня особенно восхитило.
Только мы начали есть, как открылась дверь и в столовую вошел высокий мужчина. Хотя был уже конец весны и стояла теплая погода, на нем были тяжелые сапоги, брюки-галифе и офицерская шинель. Я удивился про себя: вроде бы армейский человек, но на голове – старинная папаха, а сам весь обросший, страшный и как будто голодный. И еще в руках у него был саз… Тут я посмотрел на отца и заметил, что он при виде вошедшего застыл с ложкой у рта. Он смотрел на этого человека, а тот на него. Потом отец встал, они пошли навстречу друг другу, крепко обнялись и так стояли какое-то время молча. Потом отец отстранился, и я увидел, что оба плачут… Я никогда прежде не видел у отца слез. Отец шарил по карманам в поисках платка. Так и не найдя его, вытер глаза рукой и пригласил странного человека за наш стол, попросив хозяина принести еще две порции пити и порцию салата. “И побольше хлеба”, – сказал он хозяину. Пододвинув принесенную еду к незнакомцу, отец сам нарезал хлеб и покрошил в горшочек с пити, потому что руки у того были грязные, и послал его вымыть руки. Человек ел с жадностью – пока мы съели по полпорции, он успел опустошить оба принесенных ему горшочка. Отец заказал чай, и они начали говорить об общих знакомых – кто из них сейчас где, чем занимается, как живет. Отец, обращаясь к человеку, называл его Ахмедом. Указав на свой саз, тот сказал, что поет в чайханах, и иногда его за это приглашают к столу.
– А где живешь? – спросил отец.
– Нигде. Иной раз остаюсь у тех, у кого пел, иногда ночую на базаре, в подсобке, где уборщицы хранят свои метлы и лопаты, – ответил тот.
– Почему не возвращаешься домой? Твой отец ждет не дождется, когда вернешься.
На это Ахмед ответил:
– Я не могу вернуться ни к отцу, ни в этот город – там все меня считают сумасшедшим. И потом, там Лейли, которую я так и не смог забыть…
– Зачем тебе Лейли, мы могли бы тебя женить на другой девушке – вон их сколько, и в тысячу раз красивее, – сказал отец, на что Ахмед лишь отрицательно покачал головой.
– А пишешь ли ты еще стихи? – спросил отец. В ответ Ахмед прочел по бумажке, которую он достал из кармана засаленной шинели, стихотворение. Это были стихи о любви. Они мне настолько понравились, что я запомнил их наизусть и помню до сих пор. Вот они:
Лейли тоже хочется: пусть все исправится.
Но запреты матери меж нас змеей легли.
Сердца не отдам я ни одной красавице, –
Не имеет смысла жизнь без Лейли!
Судьба моя начертана черною краской –
Ее в летний полдень чертили на снегу.
У меня есть лишь Лейли – как месяц в небе ясный.
Отчего так вышло, понять я не могу.
Я влюбился в кудри черные Лейли,
Руки ее нежные взять хочу в свои,
Обхватить любимую за тонкую талию –
Но она мне дарит лишь одни печали…
Позже я не раз слышал на свадьбах песню на эти стихи. Как я узнал позже, пели ее и ашуги, и не только эту, но и другие песни на стихи Ахмеда.
…Так они проговорили больше часа, потом отец вспомнил, что мы должны идти к сестре, протянул Ахмеду десятку, сказав: “Извини, больше нет сейчас”; я знал, что у отца эти деньги – последние.
Мы отправились к сестре, повидались с ней, потом поехали на станцию, сели в электричку и вернулись в наш городок. Но этот человек произвел на меня большое впечатление – он никак не шел у меня из головы. Я вспомнил, что прежде уже слышал о дяли Ахмеде, и подумал, что, наверное, это он и есть. Отец подтвердил мою догадку. Я попросил его рассказать мне об этом человеке подробнее. И еще спросил, почему отец заплакал, увидев его.
– Я заплакал потому, что мне стало очень жаль Ахмеда. Я давно его не видел и был поражен его нынешним видом, – ответил отец. – Ахмед был очень хорошим парнем, прекрасно учился, писал чудесные стихи, да ты сам их сейчас слышал. Наверное, талант достался ему от отца – тот был известным поэтом. Когда Ахмед учился в восьмом классе, влюбился в девушку по имени Лейли, дочь Соны, продавщицы книг.
Эту женщину я знал, в городке нашем был всего один книжный магазин, мы там покупали учебники, и к сентябрю продавщица Сона превращалась в нужного всем человека. Мне было известно, что она вдова, и у нее есть дочь Лейли, видеть которую мне ни разу не довелось.
– Ахмед продолжал любить ее и после того, как они окончили школу, – рассказывал дальше отец. – Мы с его отцом были из одного рода, приходились друг другу дальними родственниками. Поэтому он, видя влюбленность сына, и попросил меня пойти с ним вместе сватать Лейли за Ахмеда. За чаем мы поговорили с матерью девушки, сказали, что Ахмед любит ее дочь, жить без нее не может, и попросили отдать за него Лейли. На что женщина ответила, что она говорила с дочерью, и та сказала, что не любит Ахмеда, он ей не по душе, – почему, она не знает, и что теперь поделать, сердцу ведь не прикажешь…
Отец мой знал причину отказа. В выпускном классе, параллельном тому, где учились Ахмед и Лейли, был другой парень, красавчик Узеир. Он всегда модно одевался и вообще очень следил за своей внешностью. Какое-то время он оказывал Лейли некоторые знаки внимания, и у нее появилась надежда на будущее с ним. Потом Узеир стал известным в городе бабником, за связь с одной из девушек его чуть не посадили, и даже к 45 годам он так и не женился. Но тогда надежда на Узеира отвратила Лейли от Ахмеда, хотя тот был намного лучше, да и красивее Узеира, – и духовно, и физически, – но ему не хватало лоска, который был у его соперника и который так пленил Лейли.
Одним словом, им отказали. Отец Ахмеда не знал, как сказать об этом сыну, говорил, что даже не представляет себе, как тот отреагирует, боялся, что сын что-то может с собой сделать. Сказать правду отвергнутому жениху пришлось моему отцу. Он постарался, как смог, утешить его, но Ахмед ничего не хотел слушать, услышав об отказе, он буквально весь почернел. Он стал постоянно о чем-то задумываться, порой разговаривал сам с собой. Думали, со временем он успокоится, забудет Лейли. Но этого не произошло. За Ахмедом стали замечать все новые странности и, наконец, решили, что он сошел с ума. Было ли это в действительности так, или просто он, утратив свою мечту, свою главную жизненную цель, к которой он так стремился, потерял интерес к жизни, – точного ответа на этот вопрос мой отец не знал…
Так я узнал, что может сотворить с человеком любовь. Меня это потрясло. Я стал задумываться о том, что это за чувство. Размышлял о семьях, которые жили по соседству. Мужчины и женщины в них тоже когда-то любили друг друга, потом женились, а потом жили со скандалами и драками. Но были и такие, что жили дружно. Я понял, что у любви могут быть разные лица. Я не раз наблюдал, как молодые парни ухаживают за девушками, как они по-особому смотрят на них, и понимал, что это – тоже лицо любви. Девушки, за которыми ухаживали, все были красивые. Мне тогда уже тоже нравились красивые девушки и тоже хотелось ухаживать за ними, любить их, мне казалось, что в этом и состоит счастье. Но после того, как я узнал подробности истории Ахмеда, любовь стала пугать меня, стала казаться каким-то тяжелым недугом, способным сломать человеку жизнь. В то же время я видел, что все вокруг влюбляются и женятся, и ничего плохого с ними не происходит. И стал искать причину, которая может превратить любовь в беду, свести человека с ума.
Иногда я разговаривал на эти темы с отцом. Он был образованным человеком, много читал, и я понимал, что отец, так же как и я, ищет в книгах смысл жизни. Мне казалось, что только он может объяснить мне, почему все это случилось с Ахмедом.
К тому же я знал, что и у моего отца была своя история любви – любви к моей матери. Я знал об этом от тети Мелек. Приведу здесь эту историю по возможности коротко.
Отец мой в свое время окончил финансовый техникум в Гяндже и работал в одном из близлежащих сел главным бухгалтером (счетоводом, как тогда говорили) в колхозе. Для села это была большая должность, тем более для такого молодого парня. Кроме того, он был комсомольцем, а затем его приняли и в партию, то есть можно сказать, что он достаточно быстро и успешно делал карьеру и потому был завидным женихом, тем более, что и внешне он был достаточно привлекателен. Он был дружен с председателем колхоза Исламом Гафаровым, ходил к нему в дом, был в приятельских отношениях с его женой Гюльхар. Надо сказать, что она и ее муж были полновластными хозяевами не только в колхозе, но и во всей деревне. У них была дочь Фирангиз, она заглядывалась на молодого счетовода, которого ее родители так радушно принимали у себя в доме, нередко оставляя обедать. По всему было видно, что они были бы рады отдать свою дочь за такого парня.
А неподалеку от председательского дома в небольшом домишке жила бедная вдова с тремя дочерьми, старшей из которых, Гаратель, было всего 16 лет. Отец иногда проходил мимо их дома и видел, как девушка хлопочет по дому – то метет двор, то доит корову. Юная красавица приглянулась ему. Как-то он заговорил с ней, когда она была одна во дворе, и после этого они нередко стали перекидываться какими-то словами. Позже Гаратель стала иногда по вечерам выходить в сад, – так, чтобы ее не увидела мать, – где у забора ее ждал счетовод. Однажды их выследила младшая сестренка и выдала ее матери. Та, узнав обо всем, сильно расстроилась, плакала, сетовала на то, что муж ее умер и теперь их некому защитить, поэтому Гаратель надо быть особенно осмотрительной, ведь если кто-то узнает, что она встречалась со счетоводом, на ней никто не женится…
После этого девушка прекратила встречи с парнем, который ей так нравился, а тот стал искать способы видеться с нею. Каким-то образом эта история стала известна жене председателя, и она сильно разозлилась, ведь ей хотелось, чтобы столь перспективный молодой человек женился на ее дочери, а тот предпочел ей какую-то бедную девушку, сироту. И председательша стала распускать о Гаратель грязные слухи, а моему отцу сказала, что девушка, которой он симпатизирует, – из плохой семьи, безотцовщина, мать ее, якобы, была гулящая, и дочка такая же, со всеми парнями в деревне встречалась и давно уже потеряла невинность, а он, глупец, этого не видит и, говорят, даже хочет на ней жениться. Потом то же самое ему повторил сам председатель. С женщиной отец не стал связываться, хотя и был возмущен ее словами, а ее мужу ответил, что он его услышал, на девушке все же женится, и если она окажется “порченой”, вернет ее матери. Но если она невинна, он трижды плюнет клеветнику в лицо.
Слово свое он сдержал, женился на девушке, а после свадебной ночи пришел к председателю и плюнул ему в физиономию. Он взял на себя все заботы о семействе Гаратель, с которой они были счастливы. К сожалению, счастье длилось всего несколько месяцев, потому что потом началась война, и отец ушел на фронт. Мать ждала его всю войну, а незадолго до ее конца получила извещение о том, что отец пропал без вести. Но она продолжала ждать его. И в 1947 году он вернулся. С тех пор они вместе.
Я решил задать отцу несколько интересующих меня вопросов в связи с этой историей. Я спросил, что заставило его предпочесть дочери председателя – богатого, влиятельного человека – мою мать, бедную сироту. И он ответил: “Любовь”. “А что заставило тебя полюбить ее?” – не унимался я. Отец ответил: “Она была очень красивой…” И это было чистой правдой: я и сам видел, что моя мать красива – даже теперь, когда она уже не молода.
Я тогда сделал для себя вывод, что парней заставляет влюбляться в девушек их красота. И что любовь – великая сила, она заставляет мужчин совершать непростые, кому-то, быть может, непонятные поступки – понять их в состоянии, наверное, лишь тот, кто сам любил также сильно.
В этом мнении я укрепился после того, как мы начали проходить в классе поэму Физули “Лейли и Меджнун”. Я прочел взахлеб историю любви Меджнуна к прекрасной Лейли, из-за разлуки с которой он тоже сошел с ума, как и наш Ахмед, вернее, Ахмед сошел с ума из-за девушки, которую тоже звали Лейли, подобно Меджнуну.
Прошло несколько лет. Я окончил школу и поступил в Бакинский государственный университет. Теперь я жил в Баку, был взрослым, самостоятельным человеком. Проучившись год, я приехал в свой город на каникулы. Почти все свое время я проводил дома, с родными, много читал, иногда выходил в город, бродил по его улицам. Часами сидеть в чайхане, как многие мои сверстники, я не любил, ходить в клуб, где иногда показывали старые фильмы, тоже. Но было место в городе, куда меня неотвратимо влекло: книжный магазин, где я подолгу рассматривал выставленные на прилавке книги, нередко какие-то из них покупал. Здесь по-прежнему хозяйничала Сона, мать той самой Лейли, из-за которой так пострадал наш родственник (про себя я звал его теперь Меджнуном). А вот саму Лейли я не знал – она была лет на 10-15 старше меня, а я всегда общался больше с ровесниками. Но теперь у меня нередко возникало желание увидеть эту женщину, которую так любил Ахмед, тем более, что сейчас она должна была быть в самом расцвете женской красоты. И вот однажды, когда я, как обычно, перебирал книги на прилавке, в магазин вошла молодая женщина – маленькая, смуглая, худая. Она ничем не выделялась из остальных, разве что немного откровенной для наших мест и того времени одеждой: у нас тогда никто не ходил с голыми плечами и грудью, на ней же был открытый яркий сарафан. Меня она, несмотря даже на свой сарафан, ничем не заинтересовала – идет кто-то, и ладно, таких много ходит по улице. И тут Сона вдруг говорит: “Лейли, возьми эти книги и положи на верхнюю полку”. Это имя заставило меня присмотреться к женщине внимательнее: я с удивлением осознал, что это и есть дочь Соны, та самая Лейли. Я смотрел на нее и ничего не понимал. Разве может такая женщина – нельзя сказать, что совсем уж уродина, но совершенно обыкновенная – вызвать у мужчины столь сильные чувства? Как можно полюбить такую настолько сильно, чтобы сойти из-за этого с ума, уйти из родного дома, оставить свой город и слоняться с места на место, слагая о ней прекрасные стихи? В нашем городе было много молодых женщин и девушек, и среди них – очень красивые. В центре, на улице Сабира, часто можно было видеть великолепных красавиц, на которых я боялся даже смотреть – вдруг какая-то из них скажет: “Кто ты такой, чтоб смотреть на меня, я не для тебя, на меня вправе смотреть лишь такие же красивые, как я, или какие-то принцы из кино”, – и я счел бы эти слова совершенно справедливыми. Из-за этих пери вполне можно было сойти с ума, если бы угораздило влюбиться в одну из них безответно, и это было бы мне понятно – о таких девушках писал Физули, такой была его Лейли. Но эта женщина – такая неприметная, обычная, я бы даже сказал, невзрачная…
Я долго смотрел на дочь Соны и думал об Ахмеде – я был разочарован и в нем, и в Лейли, и в самой красивой и трагической истории их любви. Я отправился домой, ведя по дороге с Ахмедом мысленный диалог: “Ну что же ты, Ахмед? Я столько лет восхищался твоей историей, думал, ты любишь какую-то неземную пери, а тут такая, каких кругом навалом! Не ответила она тебе на твою любовь, плюнь на нее, найдешь таких множество! Почти любая будет лучше”… Ну, очень Ахмед меня разочаровал, и я в растерянности, не зная, что и думать, вернулся домой. Меня вновь мучили вопросы. Отец как раз оказался дома и был в хорошем расположении духа, поэтому я решился поделиться с ним своими мыслями.
– Я видел в городе Лейли, дочь Соны, – ну, ту самую, из-за которой сошел с ума Ахмед, помнишь, мы видели его в хашной на вокзале в Кировабаде, – сказал я.
– Ну, и что же из этого? – спросил отец. – Видел, так видел.
– Пойми, я видел ее впервые. Так вышло, что до этого я ее никогда не встречал.
– Ну так что? – удивился отец.
– Папа, как можно было в такую женщину влюбиться и так из-за нее страдать?! – выпалил я. – Это же ерундовая женщина, я бы на нее даже не посмотрел!
– Это ты бы не посмотрел, – усмехнулся отец. – А Ахмед – посмотрел.
– Ну, допустим, как-то вышло, что посмотрел, – не унимался я. – Но как можно было из-за нее так переживать? Так переживать можно было из-за какой-то необыкновенной девушки, девушки необычайной красоты – красоты, без которой ты просто не можешь жить…
Отец задумался после моих слов, потом сказал:
– Ты еще очень молод, тебе всего 18 лет, ты многого не знаешь, многое тебе непонятно – человек начинает что-то понимать только в моем возрасте. Мальчик, запомни, ты умный парень: красивая – не та, которая красивая, а та, что в душе твоей красивая. Ведь не каждая красавица красива, восприятие красоты осуществляется не глазами, а душой… Мужчина любит ту красоту, которая у него в душе, ту, что ему по сердцу…
Из слов отца я понял, что Ахмед любит ту красоту, которая в Лейли есть, но которую я не вижу, а видит только он. Это – другая красота, и эту красоту Ахмед увидел и влюбился в нее навечно, потому что только такая, только эта, была ему нужна…
Но еще не раз на протяжении жизни я возвращался к вопросу о том, что же такое любовь, какой здесь секрет? И сейчас, когда мне столько же лет, сколько было тогда моему отцу, пришел к мнению, что любовь – это огромный, необъятный и непостижимый мир. Любовь у каждого – своя. И здесь нет никаких законов…
Кто их разберет, этих женщин?
Этот рассказ – о моей старшей сестре Зарифе. Как я уже говорил, в семье у нас было шестеро детей, но самой близкой из них для меня была именно она. Зарифа лучше всех меня понимала, у нас было много общего, она всегда защищала, опекала меня. И я отвечал ей самой искренней любовью, желая всем сердцем, чтобы Бог послал ей как можно больше счастья, потому что, как мне казалось, она заслуживала этого как никто другой: она была умна, красива и, главное, добра. Но, как я со временем понял, счастье почему-то зачастую обходит стороной именно тех, кто его больше всех достоин.
Быть может, я еще и потому так тянулся к Зарифе, что она была старше меня – остальные братья и сестры были младше и мало меня интересовали. Правда, у меня был еще старший брат Адалят, и к нему я тоже тянулся. Мне казалось, что у старших брата с сестрой – свой, особый мир, своя необычная жизнь, в которой много того, что в силу моего возраста мне пока недоступно. Но с Адалятом мы были слишком разными – в отличие от меня и Зарифы, он презирал учебу, любил всякие каверзы, нередко был участником потасовок в классе и на улице. Ему не нравилось, что нас с Зарифой хвалят учителя; сестре он это еще как-то прощал, меня же дразнил девчонкой, книжным червем и маменькиным сынком. А вот сестре, наоборот, нравилось во мне то, за что меня высмеивал Адалят. Одним словом, мы с ней были очень дружны и всегда стояли друг за дружку горой.
Она была старше меня на три года, и какое-то время я не ощущал этой разницы в возрасте. Но когда она уже училась в последних классах, я вдруг обнаружил, что она как-то неуловимо изменилась: ее тело стало по-женски округлым, и она научилась по-особенному улыбаться. В глазах у нее появилось какое-то особое выражение – нежное и чуть лукавое. Она стала иначе себя вести, по-другому говорить, улыбаться. Из девочки она превратилась в девушку. Я понял это, когда стал замечать, как смотрят на нее соседские парни. Теперь она не могла свободно ходить по улице одна, как это было прежде, а ходила только с подругами или с провожатым – обычно это был я. Так у нас в городке ходили все девушки – они берегли себя, ведь к ним всегда мог кто-то пристать. Конечно, я был всего лишь тощим подростком, и, несмотря на то, что шел рядом с сестрой, парни нередко бросали ей вслед: “Какая хорошая девушка!”, “Оглянись, красавица!”, но все же на большее из-за моего присутствия они не решались. Я гордился тем, что теперь как бы я защищаю Зарифу, мне льстило, что такие взрослые парни обращают на нее внимание, считая ее красивой. Она и вправду была хороша, хотя в этом возрасте хороша почти каждая девушка, как фрукт, который зреет и наконец готов упасть с ветки – сочный, вкусный, красивый…
Но вот Зарифа окончила школу, и встал вопрос о том, что ей делать дальше. Сестра была прирожденным гуманитарием – любила историю, а больше всего – литературу, знала наизусть и прекрасно декламировала стихи известных поэтов, о многих из которых я узнал именно от нее. Школу она окончила успешно, аттестат был хороший, и она выбрала для себя филфак пединститута, чтобы преподавать литературу, а может, даже стать ученым-филологом. Правда, что такое ученый и чем конкретно он должен заниматься, мы представляли себе смутно, но очень уважали это звание. Профессия учительницы была ближе и понятнее, и при этом тоже уважаема. Поэтому в семье ее выбор одобрили, и она с отцом уехала в Кировабад поступать. Два экзамена сдала успешно, а на третьем ее, как говорили дома, “срезали”. Я не понимал, что означает это слово, оно меня пугало – мне казалось, что ей отрезали голову, но отец почему-то был спокоен, хотя и огорчен. Он поехал за сестрой и привез ее домой – грустную, заплаканную, но живую и здоровую. Я обрадовался, а сестра потом мне объяснила, что “срезали” означает: не дали сдать.
Но на следующий год она все же поступила. Жила она на съемной квартире с другими студентками, жилье ей подыскал отец. Училась Зарифа хорошо, легко сдавала экзамены – сама, без всякого “тапша”, а полученную стипендию умудрялась почти целиком тратить на какие-то вещи, которые она видела в домах городских подруг, и отсылала их домой, чтобы такие замечательные вещи были и у нас – это были красивые портьеры, скатерти, покрывала, светильники.
Когда Зарифа окончила первый курс, она сказала отцу, что хочет перебраться в общежитие, где можно жить бесплатно и не тратить каждый месяц на жилье лишние деньги. Отец согласился. Надо сказать, что жить в квартирантах мало радости, – это я позже испытал на собственной шкуре, – потому что хозяин и деньги берет, и в то же время постоянно дает понять, что ты здесь просто приживала, требует не шуметь, не разговаривать, не слушать музыку – одним словом, дай деньги и сиди, как мышь. Возможно, это тоже сыграло свою роль. Зарифе хотелось хоть какой-то свободы, хотелось иметь свой угол, откуда никто не мог бы выгнать ее в любой момент. Но и в жизни в общежитии есть плохие стороны – там живет много людей, причем самых разных, и среди них немало плохих. Жизнь в общежитии дает свободу, но в этом есть своя опасность, особенно для девушек. Это свой, узкий мирок, там есть свои паханы, “мамы Розы”… в общем, это сложное место. Вот в этот мирок и попала Зарифа. Училась она по-прежнему хорошо, но не могла не видеть, как там живут многие девушки – к ним нередко приходили парни, и кое-кто из них оставался на ночь. Я часто приезжал к сестре в первый год с отцом, а теперь уже один, привозил ей продукты из дома.
Вначале Зарифа жила в комнате со своими однокурсницами, среди них была одна самая взрослая, которая мне очень не нравилась. К ней ходил какой-то усатый парень, она ему готовила, а он обращался с ней так, будто они были мужем и женой, но я знал, что это не так. Иногда я слышал из соседних комнат мужские голоса, распевавшие под гитару блатные песни, порой очень похабные, и про себя возмущался: как можно петь такое при девушках? Но высказывать свое мнение вслух не решался, понимая, что, как гласит русская пословица, в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Я думал: быть может, так и должно быть, это свой мир, хотя и совсем другой, чем тот, в котором я и сестра жили дома.
Сестра моя тоже готовила еду, и мы ели все вместе – и я, гость, и ее соседка со своим парнем. Спустя какое-то время Зарифа перебралась в другую комнату и жила теперь с другими девушками, – с младших курсов, – более, на мой взгляд, приличными, чем прежние. И вот здесь однажды появился парень. Он вошел и сразу же обратился к Зарифе: “А это твой брат?” Сестра ответила утвердительно и сказала, обращаясь ко мне: “Это Джавад, он тоже учится с нами и живет в общежитии. Он староста нашего курса”. Джавад принес ей стипендию, и Зарифа похвалила его мне: “Он хороший, помогает нам, защищает, опекает, его все здесь уважают и боятся, так как он старше однокурсников на целых пять лет”.
Парень мне понравился: вежливый, со мной, малолеткой, разговаривает с уважением. Когда я приехал в очередной раз, девушки устроили праздник, приготовив из привезенной мною индейки вкусный обед. На огонек заглянули и Джавад с товарищем, принесли бутылку вина, все его пили, угощали и меня, я попробовал, мне не понравилось – до этого я никогда не пил спиртного. Потом я уехал домой.
Год спустя я сам поступил в институт и жил теперь в Баку, поэтому к сестре ездил редко. Когда Зарифа была уже на последнем курсе, Джавад приехал в Баку, нашел меня, пригласил поужинать в ресторан “Гюльбахар”. Это был дорогой ресторан возле кинотеатра “Азербайджан”. Мы с ним ели жареную курицу, пили вино, фотографировались – в общем, хорошо провели время.
Он всячеси старался со мной подружиться или хотя бы произвести на меня хорошее впечатление – причину этого я понял позже. Он наставлял меня: учись хорошо, старайся, тогда сможешь поступить в аспирантуру, будешь учиться дальше, станешь ученым… Надо сказать, что сам он учиться не особенно стремился – после школы в институт поступил не сразу, отдыхал, а потом его устроил туда дядя, который был там преподавателем. Через пару лет его забрали в армию, а отслужив, он вернулся и продолжил учебу. Но он был уже взрослым человеком, благодаря чему, а также своему дяде, был на короткой ноге с вузовскими преподавателями, кое с кем из них вместе выпивал и мог всегда через них “тапшануть” любого желающего, разумеется, за деньги, которые он брал для передачи педагогам, но отдавал их тем не всегда и не все. Поэтому деньги у него водились. Он неплохо одевался, умел красиво говорить, знал наизусть много стихотворений и умел к месту и с выражением их прочесть – скажем, во время застолья, которые он очень любил.
Вскоре Зарифа окончила институт и вернуласть домой. Отец устроил ее в школу, она начала работать, и тут у нас в доме появился Джавад в сопровождении своих родственников – мужем сестры и еще кем-то. Они приехали сватать Зарифу. Нашей матери Джавад не понравился – он вел себя так, будто все уже решено и отказать ему просто не смогут. Она подробно расспросила его обо всем – где он живет, работает ли, сколько зарабатывает. Он отвечал туманно, по поводу жилья сказал, что в деревне у них с матерью есть домик, они с Зарифой могут пожить пока там, а потом видно будет. Мать не понаслышке знала, что такое жизнь в деревне, и не хотела такой участи для своей дочери, которая родилась и выросла в пусть и небольшом, но все же городе. Одним словом, Джаваду отказали. Однако он вскоре вновь приехал свататься, и мать вновь настояла, чтобы ему отказали. Мать рассчитывала на лучшую партию для своей старшей дочери: по соседству от нас жил хороший парень, Эйваз, и Зарифа ему нравилась. Наши семьи хорошо знали друг друга, и здесь для нас не должно было быть никаких сюрпризов. Что касается самой Зарифы, то она своего желания быть с Джавадом никак не отстаивала, по поводу же Эйваза ясно дала понять, что он ей не по душе. Тем не менее, мать надеялась, что со временем она поймет, что именно Эйваз – ее судьба.
Прошло какое-то время, и вот однажды мы услышали весть о том, что Зарифа сбежала с Джавадом. Это было великим потрясением для всех нас, никто не ожидал, что Зарифа способна на такое. Но поделать мы уже ничего не могли. До нас дошли слухи о том, что Джавад устроил шумную свадьбу, гуляли всем селом, потом вестей от них и о них у нас довольно долго не было.
Как известно, обычно в подобных случаях между семьями невесты и укравшего ее жениха бывает пауза в отношениях, а потом люди примиряются. Когда после окончания второго курса я приехал домой, то узнал, что мама за это время собрала для Зарифы подобающее приданое, – брат Адалят к тому времени уже начал хорошо зарабатывать, – ведь Джавад забрал ее к себе без ничего, в чем была, и мать собиралась хотя бы теперь отвезти дочери постель, посуду и другие необходимые вещи. Но сперва она решила поехать на разведку. Доставить нас к Зарифе за оговоренную плату взялся на своей “Волге” таксист Алеша (он не был русским, а назвал его так отец, Аждар даи, в честь своего фронтового друга). Делегация в составе моей матери, тети Мелек, дочери другой тети, Саят, – Сафуры, которая работала в банке и потому была уважаемым в городе человеком, и меня, единственного представителя мужской половины в этой небольшой компании, если не считать Алеши, отправилась в наше недалекое путешествие – Джавад говорил, что его село находится вблизи соседнего городка. Но на деле путешествие оказалось не таким уж близким. Довольно быстро добравшись до этого самого небольшого городка, мы стали расспрашивать, как нам проехать в село Бозулар. Должен сказать, что окрестности городка, в который мы прибыли, были весьма живописными: рядом – озера Гей гель, Марал гель, много лесов, зеленых полей и веселых речек. Но мы поехали в сторону от них – туда, где не было никакого жилья и на многие километры тянулась унылая желтая глинистая степь.
Глядя на вид за окном “Волги”, мать сокрушалась: “Какие плохие места, как они здесь живут, здесь же, наверное, ничего толком не растет…” Алеша утешал ее, говорил – наверное, там, где живет Зарифа, места получше. Мы ехали долго, наконец, спросили у водителя встречного грузовика, далеко ли еще ехать. “25 километров”, – ответил он. Мать расстроилась еще больше, но делать нечего, поехали дальше. Наконец, издали увидели высокие чинары и небольшую деревеньку, протянувшуюся вдоль маленькой речушки, – с бедными домиками и чахлой зеленью в огородах. Заметив на безлюдной улице женщину, пасшую у забора корову, спросили у нее, где дом Явер халы, матери Джавада. Женщина махнула рукой на ближайший дом, сказав: “Вон дом его брата”. На наш стук из ворот вышла жена брата Джавада и вызвалась проводить нас до его дома. Я присмотрелся к ней – она не была похожа на женщину: в какой-то длинной не то юбке, не то выцветшей тряпке, небрежно обернутой вокруг бедер, с черным, сморщенным лицом. Оставив нас у ворот, она ушла. На стук в ворота никто не отозвался. Мы вошли во двор – никого. В центре двора стоял старый, построенный, наверное, более полувека назад, домик общей площадью примерно метра 3 на 4, с дверью из выщербленных досок. Постояв в крохотном дворике, я, наконец, решился войти в дом – дверь была не заперта – и оказался в убогой комнате со старой железной кроватью, обшарпанным столом и несколькими колченогими табуретками. Мы сами всегда жили бедно, но такой нищеты я не видел никогда. Оглядевшись, я обратил внимание на закопченный бревенчатый потолок, вбитые в стены гвозди, на которых висела одежда, в том числе и несколько знакомых мне вещей Зарифы. На столе и подоконнике лежали книги. Больше ничего в комнате не было. Вошедшие вслед за мной мать и тетя с удивлением и грустью смотрели на все это. Мы вернулись во двор. Тут открылись ворота, в них вошла женщина, увидев нас, замерла и, постояв немного, двинулась к нам.
В следующий момент эта женщина, очень похожая на Бабу Ягу, уже пыталась меня расцеловать беззубым ртом. Я попробовал увернуться, но не успел. Потом она двинулась к моей матери, и я, наконец, догадался, что это мать Джавада. И тут я заметил еще одну женщину – мы не увидели ее сразу, потому что она, согнувшись в три погибели, копалась в огороде. Теперь же она разогнулась, и я еще раз удивился странному виду здешних обитательниц. Женщины, которых я видел в нашем городе, даже плохо одетые, все же выглядели значительно привлекательнее – можно было понять, где у них руки, где ноги, где талия. То же, что обернулось на нас с огорода, было нечто бесформенное, замотанное в тряпье. Женщина двинулась к нам, и по мере ее приближения я начал угадывать в ней что-то неуловимо знакомое – несомненно, я ее когда-то уже видел. Она нерешительно приблизилась к нам и тоже попыталась меня поцеловать, назвав меня по имени. И тут я вдруг понял, что это – моя сестра Зарифа!..
Я оглянулся на мать и тетю и увидел, что они, остолбенев, смотрят на Зарифу. Она не решилась подойти к ним. Какое-то время все стояли молча, никто не мог вымолвить ни слова. Я первым вышел из оцепенения. Обняв и поцеловав сестру, я спросил ее: “Как ты, Зарифа?”
Она в ответ лишь расплакалась. Мне было больно и грустно за нее, я не мог понять, каким образом такая девушка, как она, – та, вслед которой с восторгом оборачивалась вслед добрая половина мужчин, когда она проходила по улице, вдруг непостижимым образом так изменилась, испортилась до неузнаваемости, и всего за какие-то полгода.
Тем временем мать Джавада пригласила нас в дом, поставила чай. Мы вошли, вошла и Зарифа. Она остановилась у порога, боясь подойти к матери, у которой по лицу текли слезы. В полной растерянности, оторопев от увиденного, стояла и тетя Мелек. И только Алеша пытался разрядить обстановку, говоря: “Ну, что вы все встали? Хозяева, режьте барана, видите, какие гости приехали!” Вдруг мать кинулась к Зарифе и набросилась на нее с кулаками. Она будто обезумела. “Останови ее!” – крикнула тетя. Я подошел к матери и, обхватив ее, оттащил от Зарифы. Тогда мать бессильно опустилась на пол и разрыдалась. Ей принесли воды, подняли, усадили на стул, с трудом приведя ее в себя. Мы не знали, как быть дальше. Но тут приехал брат Джавада, с ним какие-то люди, нас пригласили в его дом, который был гораздо просторнее того, где жила Зарифа, налили всем чай, потом подали еду. Но никто из нас не мог есть, – кроме Алеши, который с аппетитом уплетал то, что было в его тарелке.
Ближе к вечеру мы уехали, даже не поговорив с Зарифой, не попрощавшись с ней. Мать была в шоке, всю дорогу ей было плохо. Увиденное потрясло ее, ей трудно было поверить, что такая чудесная девушка, ее дочь, в которую она столько вложила сил, так легко пустила все ее усилия на ветер, за несколько месяцев превратившись в деревенскую Бабу Ягу, на которую не хочется смотреть. Снова и снова мать вспоминала, какой умной, доброй, послушной девочкой была ее Зарифа, как хорошо она училась и мать гордилась ею, как она, окончив институт, стала учительницей в нашей школе, какая она была красивая, как ее все уважали. “И вот ничего этого нет – из-за ее глупости, из-за непослушания”, – твердила мать и все никак не могла успокоиться. Дома мы рассказали обо всем увиденном, и всех это не только удивило, но и обидело – ведь, поступая так, Зарифа не подумала не только о себе, но и о нас, потому что мы были одним целым, мы были семьей. Уже одно то, что она вышла замуж не по правилам, убежав из дома, без разрешения родителей, без свадьбы, бросало тень на нашу семью, на двух других сестер, которым еще только предстояло выйти замуж. И было бы ради чего! Ради этой нищеты, ради всего того, что мы увидели? Ведь выйди она за самого никчемного парня из нашего городка, все равно она никогда не дошла бы до такой жизни. Так думали мы все. О Зарифе в доме перестали говорить, вспоминать, будто ее и не было. Мы боялись неосторожным словом ранить мать, которая, мы видели, никак не могла успокоиться. Мы видели, что она, не переставая, о чем-то размышляет, и понимали: думает о Зарифе…
Но материнское сердце не может долго держать обиду на своего ребенка. В конце концов мать объявила нам, что она намерена сделать все, чтобы вытащить Зарифу оттуда, куда она попала. Нет, она не собиралась увести ее от Джавада – что сделано, то сделано. Но она задумала сделать так, чтобы они выбрались из того места, где жили. В необходимости сделать это ее укрепило и то, что она узнала о тех местах. Оказалось, что в селе Бозулар, когда молодых отправляют в брачную постель, до утра жених не занимается с новобрачной тем, чем положено, а начинает ее избивать – это издавна сложившийся там обычай, традиция, одна из составляющих культуры брака. То есть женщину, жену, начинают избивать с первой брачной ночи, чтобы запугать ее насмерть, чтобы она боялась мужа и знала свое место, чтобы понимала, что муж для нее – хозяин, который может сделать с ней все, что захочет. Это практиковалось здесь всегда, и здешние женщины, выходя замуж, об этом знали. Их били и после свадьбы, и они превращались в забитых, испуганных существ, которые боятся окружающих – свекрови, тестя, золовки, их уничтожают до нуля, давая понять: они должны уважать всех, на всех работать, как рабыни, пока не вырастут их сыновья и не станут их защищать. Обычай этот существовал здесь с древних времен, и, наверное, в силу отдаленности села от других населенных пунктов сохранился до наших дней.
Джавад был образованным человеком, но он жил в этой деревне и должен был следовать существующим здесь правилам. Он все исполнил – я бы, например, отказался, – а он бил Зарифу до утра, и следующую ночь тоже, поступая так, как поступали все в его деревне.
В общем, мать понимала, что Зарифу надо спасать. Через какое-то время мы вновь навестили сестру. На этот раз все прошло гораздо спокойнее, мать с ней помирилась. Но поставила условие: они с мужем должны перебраться в город, неподалеку от которого находилась деревня Джавада – в этом городе жила его сестра, с ней договорились, что она пока приютит Джавада с женой у себя в качестве квартирантов, мать обещала дать на это денег. Позже она уговорила своего старшего сына Адалята, и тот раздобыл денег, на которые Зарифе с мужем купили в том городе домик.
Мать была счастлива: дочь ее жила в нормальном месте, оба они работали в городской школе. Зарифа пришла в себя, начала принимать прежний облик.
Но человеку сложно измениться. Как Джавад жил у себя в селе, так он продолжал жить и в городе – бил жену, выпивал, пропивая свою и ее зарплаты, и меняться не собирался. Быть может, оттого у них и не было так долго детей, что он бил Зарифу – не потому, что не любил ее, а просто потому, что не представлял себе иной жизни, чем та, к которой он привык с детства.
И все же теперь положение сестры было не таким приниженным, как тогда, когда она жила в доме свекрови, в селе: какие бы взгляды на семейную жизнь ни привили ее мужу с детства, здесь, в городе, они были иными, и с этим приходилось считаться. Здесь существовали понятия об уважении к женщине, здесь не стеснялись говорить о любви к своим женам, в семьях к ним прислушивались, а битье женщины не поощрялось.
Но Джавад любил шумные застолья с друзьями с долгими возлияниями и часто их устраивал, тратя на это все деньги, которые были в доме. А услышав от жены сетования по этому поводу, немедленно избивал ее.
Зарифа видела, как живут их соседи – без скандалов и драк, стараются благоустроить свой быт, сделать его более комфортным. У нее же с мужем все было по-другому: они уже несколько лет жили в городе, и за все это время в доме не появилось даже приобретенной ими ложки – все уходило на ресторанные посиделки Джавада. Теперь, приезжая к нам, Зарифа все чаще говорила о том, что, выйдя за Джавада, совершила ошибку. До замужества она знала лишь его лицевую сторону – он был красив, неглуп, на застольях бывал в центре внимания, его часто выбирали тамадой, он прекрасно читал стихи. Этого человека она полюбила. Став его женой, она совершенно неожиданно для себя увидела его изнанку…
Прожив с Джавадом три года, Зарифа решила с ним развестись. Отец оформил все документы, и развод состоялся. Он забрал Зарифу домой, она теперь вновь жила с нами, работала в нашей школе. Но спустя полгода за ней приехал Джавад. Что уж он там ей наговорил, какими словами околдовал, но Зарифа убежала с ним во второй раз – убежала потому, что ей стыдно было признаться дома, что она хочет быть с Джавадом, и уехать с ним в открытую.
Бегство Зарифы очень обидело отца. Мать же, как ни странно, отнеслась к случившемуся с покорным пониманием. Она, видимо, поняла, что тут уж ничего не поделаешь.
Это все было еще до того, как мама уговорила брата купить Зарифе с мужем дом – тогда они еще жили у сестры Джавада на квартире. Вскоре после вторичного бегства Зарифы с Джавадом мать настояла, и Адалят приобрел для них дом. Постепенно их жизнь входила в какую-то колею. Джавад пить не бросил, но бить Зарифу стал реже. Зарифа, как и Джавад, работала в школе, оказалась очень хорошим педагогом и заслужила там всеобщее уважение. Иногда она вела уроки вместо мужа, если он пускался в загул. Детей у них до сих пор не было, хотя прожили они уже около восьми лет…
Наверное, Джавад все же любил Зарифу – по-своему, как мог. Он не оставил ее, как это мог бы сделать другой мужчина с бездетной женой. Джавад же всерьез взялся за ее лечение – возил по врачам, по знахаркам, по святым местам… И вскоре Бог послал им ребенка. Когда у них родился первый сын, Джавад устроил пир на весь мир – позвал друзей, знакомых, родственников, сотрудников. Потом один за другим у них родилось еще два сына. Трое детей требовали больших расходов, ведь семья увеличилась больше, чем вдвое. Джавад и Зарифа стали по очереди ездить в Москву за товаром, который потом перепродавали у себя в городке, жизнь их немного улучшилась, то есть они не голодали. Но и только. Их дом давно уже требовал ремонта, нужна была какая-то мебель. Джавад же пропивал любую лишнюю копейку, какая появлялась в семье.
Зарифа билась одна, стараясь, чтобы они, наконец, зажили по– человечески. Джавад продолжал оставаться страстным любителем шумных застолий. Нередко приглашал за свой счет в ресторан большую компанию и щедро угощал ее – в ресторане ему верили в долг. А в день зарплаты Зарифу останавливали на улице их общие знакомые и требовали отдать деньги, которые взял у них взаймы ее муж. Пока она добиралась до дому, от зарплаты почти ничего не оставалось. Конечно, это не могло не расстраивать сестру. Но на каждое ее робкое замечание по этому поводу муж ее отвечал бранью и побоями. Выручало подсобное хозяйство, которым активно стала заниматься Зарифа: завела кур, нескольких баранов, насадила огород. Было тяжело управляться со всем этим, тем более после пяти-шести уроков в школе, но что ей оставалось делать?
И все же денег в семье постоянно не хватало. К этому времени уже не стало Советского Союза, какое-то время все в республике жили трудно, но постепенно положение стало исправляться, люди стали жить лучше. И только семья моей сестры продолжала бедствовать, и все из-за Джавада…
Дети подрастали, росли и потребности семьи. Джавад, видя это, решил, как и многие другие, попытать счастья в Москве – завести там какое-то дело и заработанные деньги отсылать семье. Он скучал там по Зарифе и вскоре забрал ее к себе – за сыновьями, уже почти взрослыми, присматривала его сестра. Но у Зарифы болело сердце за детей, да и не хотела она быть рядом с мужем: отношение ее к нему к этому времени изменилось, можно сказать, что оно было близко к ненависти – так говорила она сама. Порой в сердцах она даже желала ему гибели, чтобы наконец освободиться от человека, который испортил ей жизнь. “Он всю жизнь только и делал, что пил, до меня же и сыновей ему дела не было, – говорила она с горечью. – Так зачем он нам такой нужен?”…
В последнее время, когда он приезжал и, выпив, пытался ее побить, она пробовала давать ему отпор, но поняла, что так только хуже. Я как-то заехал к ним на пару дней погостить и увидел на стенах и потолке странные разводы. Оказалось, что это – пятна томата, смыть их с потолка не было возможности, да и зачем? Джавад, тихий, как ягненок, в те дни, когда бывал трезвым, превращался в буйного бузотера: если выпивал, швырял в жену тарелками с супом, когда ему что-то не нравилось. Зарифу такие вспышки гнева, как и побои, уже не очень пугали – она к ним давно привыкла. Но с некоторых пор в ее душе поселился страх. Дело в том, что старший их сын был уже взрослым – это был рослый, крепкий парень, и когда Джавад начинал пинать мать ногами, он обнимал его сзади, чтобы помешать, уговаривая его прекратить эту дикую сцену. А однажды, когда отец вновь, пьяный, избивал мать, их сын, оттащив его от нее, сказал Джаваду: “Я тебе говорю в последний раз: не смей трогать мать! Если ты еще раз так сделаешь, я тебя убью!” А когда Джавад хотел его ударить, сам замахнулся на отца и, наверное, ударил бы, если бы мать не остановила его руку, сказав: “Сынок, нельзя на отца руку поднимать, это грех”… Сын заплакал и отошел, выкрикивая сквозь слезы: “Как вы живете?! Я так больше не могу! Как вообще можно так жить?” Вышедшие из другой комнаты на звуки скандала двое младших сыновей тоже расплакались, наперебой выкрикивая накопившееся: “Нам стыдно перед соседями… У нас в доме каждый день скандал… Папа, ты лучше уходи, мы не хотим, чтобы ты жил с нами!” Все это расстроило Зарифу гораздо сильнее, чем придирки пьяного мужа, и она тоже разрыдалась, пытаясь удержать детей от слов неуважения в адрес их родного отца. Джавад вскоре уснул, а наутро уже ничего не помнил. Зарифа же помнила, она теперь боялась, что сын в запале сдержит свое обещание – сделает что-нибудь с отцом, и его посадят в тюрьму.
К счастью, Джавад стал большую часть года жить в Москве – вел там какую-то торговлю. Но дела у него шли плохо, он продолжал пить и там, большую часть заработанного пропивал, домой отсылал лишь жалкие крохи, так что все заботы о семье лежали теперь на плечах Зарифы. Впрочем, так было и прежде – так было всегда. Теперь, когда муж отсутствовал, в доме у них стали водиться какие-то деньги, хозяйство расширялось, дети дружно ей помогали: через пару лет у них было уже тридцать баранов.
В свой последний приезд (это было в 1995 году) Джавад, приехав домой, рассказал жене, что в Москве дела у него совсем плохи, он весь в долгах, ему срочно нужны деньги, чтобы все уладить. Из 30 бывших у них баранов 25 продали, и деньги Джавад увез с собой. Он очень не хотел уезжать, говорил, что все это может плохо кончиться, но тут приехал человек из Москвы, сказал: “Надо ехать”, и они уехали вместе. А через некоторое время из Москвы пришла телеграмма, в которой сообщалось, что Джавада убили…
Я и старший брат Адалят поехали в Москву, чтобы забрать тело мужа нашей сестры и похоронить его на родине – все расходы по перевозке и похоронам взял на себя Адалят. Мне было грустно, но все же я думал, что теперь Зарифе будет полегче жить – она, наконец, освободилась от своего непутевого мужа, который принес ей и детям столько горя. Я понимал, что если она когда-то и любила Джавада, то за два с половиной десятка лет издевательств над ней от любви этой не могло ничего остаться. Да она и сама не раз говорила, что рада будет, если Джавад уйдет из ее жизни…
Но кто разберет этих женщин? Меня поразило то, что когда мы, доставив на родину тело Джавада и без промедления совершив над ним все необходимые обряды, привезли его из мечети, чтобы сразу же везти на кладбище, Зарифа без памяти бросилась к телу, истошно крича:
“Джавад, любимый, что ты наделал, как же я теперь без тебя?!” Она так рыдала, что мне стало казаться, что сердце ее сейчас разорвется и душа покинет ее. Вслед за ней зарыдали и заголосили и другие женщины. А Зарифа никак не могла успокоиться – она рыдала над телом мужа так, будто он – единственное по-настоящему дорогое, что было у нее в жизни. И я, пораженный, понимал, что, наверное, так оно и есть…
Квартирант
После окончания МГУ, куда я попал сразу на третий курс по направлению, предварительно отучившись два года в Азгосуниверситете (существовала в те времена такая практика), я вернулся в Баку. У меня здесь не было ни родственников, ни близких знакомых, и все же я не хотел возвращаться в свой городок, где мне негде было применить свои университетские знания. Для того, чтобы остаться в этом, пока чужом для меня городе, нужно было найти работу и жилье. С большим трудом устроившись в Академию наук на небольшую должность со столь же небольшим окладом, я принялся искать квартиру, которую мог бы снять. Знакомый предложил мне поселиться в комнате, в которой прежде жил он сам – теперь он нашел себе жилье получше. Я с радостью согласился. Однако радость моя была недолгой: через пару недель я понял, что жить в этой крохотной каморке не смогу, и возобновил поиски. На этот раз мне помог мой бывший однокурсник – он поселил меня в более просторной квартире у своих знакомых, с двумя другими квартирантами. Перебравшись туда, я сразу же почувствовал неприязнь со стороны одного из них – чем-то я ему не понравился. Или просто он был недоволен тем, что в комнате появился лишний жилец. Я, кстати, вполне мог его понять: мне и самому хотелось бы жить в комнате одному. И я снова стал искать то, что мне действительно подошло бы – я не капризничал, просто для того, чтобы хорошо зарекомендовать себя на работе, мне нужно было много читать, заниматься, думать. А для этого нужны были соответствующие условия.
Должен сказать, что таких, как я, ребят из районов в городе обреталось немало, и все мы были в схожем положении – кочевали с квартиры на квартиру, надеясь на то, что когда-то добьемся успеха в своей профессии и обзаведемся собственным жильем: своя квартира и кандидатская диссертация были пределом наших мечтаний.
И вот как-то мне сказали, что родственница одного из знакомых ребят ищет жильца – взрослого молодого человека, не студента, и чтоб он был один. Я отвечал этим требованиям, поэтому и отправился по указанному мне адресу. Это была улица Полухина, одна из узких улочек в центре города, застроенных одно– и двухэтажными домами, с дворами– колодцами и удобствами во дворе. В одном из них и жила Хагигат хала. Во дворе проживало несколько семей, и все они пользовались имевшимися в нем водопроводным краном и одноместным туалетом, к которым по утрам выстраивалась очередь. Жили тесно, обычно в одной комнате размещалось целое семейство. Я знал такие дворы и дома и не мог надеяться на то, что смогу снять здесь целую комнату и жить в ней один – последнее было моей мечтой, такой же утопической, как, скажем, полет на Луну. Однако мне повезло, во всяком случае, так мне тогда показалось: комната, которую сдавала Хагигат хала, оказавшаяся пожилой, но вполне бодрой женщиной, была достаточно просторной. Из прилегающей к ней веранды было также сделано жилое помещение, которое занимала хозяйка. У предложенной мне комнаты была одна особенность: она была напрочь лишена окон. Немного выручало крохотное треугольное окошко в потолке: хотя его никогда не мыли, все же через него в комнату попадало немного света. Окошко никогда и не открывали, поэтому воздух в комнату мог поступать только через дверь бывшей веранды, а ныне комнаты хозяйки. Тем не менее, я с радостью согласился снять это жилье. Я перенес туда свои книги, радиолу, пластинки и мог теперь по вечерам наслаждаться любимыми мною произведениями классической музыки, а также художественной декламацией стихов Пушкина, Лермонтова в исполнении любимых мною Журавлева и Царева (ко всем этим духовным богатствам я приобщился во время учебы в Москве и теперь не мыслил без них своей жизни). Я наслаждался этим почти каждый вечер, впитывая музыку и чудесные стихотворные строки всем телом, кожей. И я мог, наконец, спокойно заниматься наукой. Так я прожил примерно полгода. Параллельно шла жизнь и Хагигат халы, и других жителей двора, за которой я невольно наблюдал. Постепенно я знакомился с его обитателями. Прямо у входа во двор жила очень красивая женщина лет 40. Она тщательно следила за собой, и каждое ее появление напоминало выход на сцену, собиравший чуть ли не всех имевшихся в наличии зрителей, то есть жильцов. Звали ее Лала. Естественно, у меня, как и у любого мужчины, она вызывала определенный интерес, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте.
Были во дворе и молодые девушки, и среди них – дочь этой самой Лалы – Севги, которой было лет 17-18. Была у Лалы и еще одна дочь, но та была совсем еще ребенком. Севги была похожа на мать – так же, как и она, красива. И она постоянно старалась обратить на себя мое внимание. К примеру, всякий раз, когда я проходил, ни на кого не глядя, через двор, она насмешливо бросала мне вслед: “Профессор пошел!” Честно говоря, мне это совсем не нравилось: у меня была масса дел и забот, и мне не хотелось, чтобы кто-то отрывал меня от занимавших меня мыслей.
В другой квартире жила странная пара: Вагиф и Лида. Они постоянно страшно ругались между собой, но при этом, как ни странно, были привязаны друг к другу. У них была замужняя дочь, жила она отдельно, но часто приходила в гости к родителям и всякий раз включала на полную громкость магнитофон, так что я не мог заниматься, даже плотно прикрыв дверь в комнату. Не раз мне хотелось пойти к ним и попросить сделать хоть немного тише, но, зная скандальный нрав Вагифа и Лиды, я так ни разу на это и не решился.
Ну, а в третьей квартире жила моя хозяйка, Хагигат хала. У нее тоже была замужняя дочь – женщина 32 лет, у которой, несмотря на столь молодой возраст, было уже пятеро детей. Муж ее был актером, и я долгое время не был с ним знаком, потому что дочь Хагигат халы – звали ее Зибейда – обычно приходила к матери без мужа, приводя к ней лишь детей. Иногда она оставляла у матери младшего сына, Джавида, – мальчугана лет 3-4. Когда я занимался, он нередко заходил в мою комнату, тихо сидел рядом, пока я читал, машинально гладя его по курчавой головке, потом тихо уходил. Иногда он слушал со мной музыку. Хагигат хале это нравилось. Постепенно она сблизилась со мной и стала со мной делиться своими проблемами. Все они были связаны с дочерью. Из ее рассказов я понял, что ее зять – последний человек, настоящий негодяй, достойный только физического уничтожения. Она жаловалась, что в то время как все мужчины приходят домой к детям с сумками, полными продуктов, ее зять Зияд возвращается с работы с одной лишь газетой в руках.
– Что это за профессия, что за работа для мужчины, он должен зарабатывать деньги, а этот мерзавец в театрах играет! – возмущалась Хагигат хала. – Бедная моя доченька! А виновата во всем соседка Лида, у которой Зияд жил квартирантом, и когда я бывала на работе, сводила его с моей дочерью. А теперь он приносит домой зарплату в 90 рублей, бьет детей, скандалит!
Я выслушивал ее гневные тирады молча, не берясь судить о том, кто прав, кто виноват, поскольку не слышал второй стороны – Зияда, и даже никогда его не видел. Но однажды он все же пришел к теще. На веранде у Хагигат халы сидел старый лысый мужчина с редкими пучочками волос вокруг темени, который показался мне чуть ли не старше самой моей квартирной хозяйки. Когда Хагигат хала представила нас другу другу, сказав, что это – муж ее дочери, я был потрясен: как можно было выйти замуж и жить с таким старым, некрасивым, мало зарабатывающим и плохо себя ведущим мужчиной?!
Все эти истории откладывались в копилку моих познаний о любви, браке и семье, создавая обо всем этом определенное представление, хотя многое из увиденного и узнанного мне было сложно понять.
Так мы жили какое-то время. Севги постепенно активизировалась, и если первое время ее внимание вызывало у меня легкую досаду, то теперь оно мне даже нравилось. Она была красивой девушкой, и мне было приятно, что она оказывает мне знаки внимания. Каждый день, когда я должен был вернуться с работы, она поджидала меня, сидя или стоя на лестнице, ведущей в комнату Хагигат халы, по которой мне предстояло подниматься, и поскольку она носила очень короткие юбки, я мог лицезреть ту часть ее ног, которая находится выше колен и так нравится мужчинам. Однако о чем-то большем с ней я не думал. Она уже окончила школу и поступила в институт. Однажды, когда я сидел, как обычно, дома за книжкой, в комнату заглянула ее младшая сестра и, сказав, что у Севги есть какие-то вопросы по химии, спросила, не мог бы я ей с этим помочь. Я согласился, и вскоре в комнату вошла сама Севги. Теперь уже она вела себя по-взрослому, не называла меня ехидно “профессором” и не смеялась мне в лицо. Я в очередной раз заметил, какая у нее полная грудь и красивые ноги. С тех пор она довольно часто захаживала ко мне в отсутствие Хагигат халы под предлогом наличия вопросов по тому или иному предмету. Однажды я предложил ей позаниматься вместе в библиотеке, а когда мы вышли оттуда, пригласил прогуляться по бульвару. Она с радостью согласилась, и мы часа два бродили вдоль моря. Это было всего однажды, и этого одного раза мне хватило для того, чтобы понять, что, помимо груди и ног, меня в ней ничего не интересует: говорить с ней было не о чем, а слушать ее бесконечные рассказы о том, что “мама купила в комиссионке красивый полушубок, а в ювелирном – редкое золотое кольцо”, мне было скучно. Поэтому я постарался отвадить ее от посещений, став с ней отстраненно вежливым. Тем более, что заметил внимание и со стороны ее матери, какое бывает тогда, когда присматриваются к молодому человеку как к потенциально возможному и желаемому жениху для своей дочери. Я понял, что это – опасная затея, и что придумали ее они всем семейством (у Лалы был и муж, но он был настолько неприметен, что его как бы и не было). Я стал избегать их, поскольку не видел никакой приятной перспективы в наших отношениях: во-первых, мне не нравилась Лала, мне казалось, что она ведет себя не так, как в моем представлении должна себя вести замужняя женщина; мне не нравился и отец, бывший все время в тени своей жены, что я считал неправильным для мужчины; да и сама Севги нравилась мне лишь чисто физически, и только. Наконец, я понимал, что все они заблуждаются на мой счет, полагая что я – важная птица. Заблуждение это сложилось в связи с тем, что они знали, что я работаю в Академии наук (относительно моей весьма скромной зарплаты они были не в курсе), снимаю достаточно дорогую по тем временам квартиру (они даже не догадывались, чего мне это стоило), и у меня было дорогое пальто (и опять-таки они не могли знать, что досталось оно мне совершенно случайно, просто потому, что оказалось коротко моему высокорослому двоюродному брату, отец которого был состоятельным человеком, и он сделал широкий жест – нет, не подарив, а продав мне это чудесное пальто, которое я носил с таким удовольствием, за треть цены). Поэтому семейство Лалы, по всей видимости, полагало, что я – хорошая партия для их уже успевшей заневеститься дочери. Я же вовсе не считал нас с ней подходящей парой и потому решил сразу же дать понять, что никаких перспектив у нас нет. Это не возымело своего действия: несмотря на то, что я даже перестал здороваться с Севги и явно ее избегал, она не перестала приходить ко мне под предлогом занятий по химии. Я стал вести себя еще более резко, отвечая ей, что у меня нет времени, или что мне надо срочно куда-то уйти. К тому же я опасался подобной навязчивости, помня о том, что один из моих друзей, снимавших вот также квартиру, из-за поднятого родственниками девушки, жившей по соседству, скандала вынужден был на ней жениться, хотя вовсе этого не хотел…
Пусть читатель простит мне это небольшое отступление от темы – основная история, которую я намерен рассказать, совсем о другом. Так вот, жизнь моя текла относительно спокойно в этом дворе, и я планировал жить здесь столько, сколько удастся. Дело шло к зиме, мы с Хагигат халой вдвоем встретили Новый год. Иногда приезжал из района мой старший брат, привозил фрукты, которыми я щедро делился с хозяйкой. Отношения у нас с ней сложились хорошие: я вовремя платил за квартиру, отдавая ей почти половину из получаемых мною 140 рублей, а на остальные жил. Расходов у меня особых не было, я почти никуда не ходил, у меня была цель: аспирантура, защита диссертации и обеспечение тем самым себе приличного будущего. Так что я был, в целом доволен жизнью. И все, наверное, так бы шло и дальше, не приключись следующая история.
Как я уже говорил, мы подружились с младшим внуком хозяйки, который в последнее время постоянно жил у бабушки. Однажды поздно вечером (был февраль месяц, выпало много снега), Хагигат хала сидела на кухне с Джавидом и кормила его бозбашем с накрошенным в него хлебом. Мальчик, видимо, уже наелся, а она требовала, чтобы он доел то, что оставалось в тарелке. Джавид сбежал из-за стола и укрылся от бабушки у меня в комнате. Но она настигла его и здесь, заставив съесть еще ложку “за маму”, потом – “за папу” и, наконец, последнюю, полную ложку, – “за дядю Фахреддина”, то есть за меня. Внук отворачивался, однако она умудрилась впихнуть ложку ему в рот. Но мальчик вдруг подавился, выкатил глаза, широко раскрыл рот, и весь съеденный им бозбаш хлынул обратно, после чего мальчик забился в судорогах на полу (как я потом узнал, он страдал эпилепсией, и Хагигат хале это было хорошо известно). Хозяйка послала меня за врачом, я его привел, он промыл ребенку рот, сделал ему укол, мальчик пришел в себя и уснул. На следующий день у него была температура, его знобило, я снова привел врача, он снова его лечил, за что я ему заплатил из своего кармана: я почему-то чувствовал себя косвенно виновным в том, что произошло, почему – я понял потом: просто Хагигат хала всем своим видом давала понять, что считает виновным в случившемся именно меня. К тому же я привязался к мальчику и очень за него переживал. Наконец, Джавидик выздоровел, и я успокоился. Но, как оказалось, преждевременно. Сразу после выздоровления внука Хагигат хала пришла ко мне в комнату, села и неожиданно завела такой разговор.
– Фахреддин, – сказала она, – вы плохой человек, у вас плохая энергетика, вы чуть не убили моего внука.
– Что я такого сделал? – удивился я.
– Понимаете, ребенок за мать кушал, за отца кушал, а когда я сказала: за Фахреддина, – он чуть не умер.
– Но я же вас не просил заставлять ребенка есть за меня, я вам не сделал ничего плохого, просто не нужно кормить ребенка, когда он уже не может есть, – попытался возразить я.
Однако она стояла на своем.
– Вы – нехороший человек, и я больше не хочу, чтобы вы жили в моем доме, – твердила Хагигат хала. – Пожалуйста, уходите завтра, чтоб вас здесь не было.
Это неожиданное и несправедливое требование очень меня огорчило: ну куда я так вот сразу уйду в такой холод, снег, разве можно человека выгнать в такую погоду на улицу, тем более – ни с того, ни с сего? Все это я высказал хозяйке, но она ничего не желала слушать, повторяя:
– Нет, я не хочу вас больше видеть, уходите, если завтра не уйдете, я ваши вещи выброшу на улицу!
Не верить ей у меня не было оснований: я видел, что она настроена очень решительно, и ее слова – далеко не шутка. Я понял, что раз она решила, что я должен уйти, мне придется это сделать. Единственное, о чем я попросил, это дать мне хотя бы несколько дней на поиски нового жилья – мне некуда было идти.
– Хорошо, – сказала, немного подумав, Хагигат хала, – дам вам два дня. Но к восьми часам вечера второго дня я выброшу ваши вещи на улицу, если вы сами не заберете их.
Я оказался в очень плохом положении: в советское время с жильем было сложно, трудно было найти квартиру, да еще так быстро. На следующий день я не пошел на работу и занялся поисками квартиры: отправился туда, где собирались те, кто сдавал жилье – на Птичий рынок. Я долго стоял, не решаясь ни к кому подойти, чувствуя себя очень униженным. Мне казалось, что все эти люди думают обо мне с презрением: “Вот, стоит в таком дорогом пальто, а жить ему негде”. Наконец, я решился, подошел к одному, к другому, попытался с кем-то договориться. Главное для меня было: цена. Мне нужно было, чтоб она не превышала 60 рублей – той суммы, которую я платил Хагигат хале. Тут ко мне подошел человек, назвался Алибалой и сказал, что у него есть то, что я ищу. Я нанял такси, и мы поехали на улицу Южно-Советскую. Место, куда мы приехали, оказалось намного хуже, чем то, где я жил до этого: в грязном, неасфальтированном дворе стоял небольшой двухкомнатный дом, а рядом кто-то пристроил крохотный домик площадью не больше восьми квадратных метров. Вот этот-то домик и предназначался для меня. Мы вошли: дощатый пол с огромными щелями, оклеенный рваными обоями потолок… Но в углу стояла газовая плита, рядом – шкаф, в который можно было сложить одежду. Продавленная кровать, колченогий стол и обшарпанная табуретка довершали обстановку.
Чулан без окон, в котором я жил у Хагигат халы, показался мне в сравнении с этим жильем настоящими хоромами. Но мне нужно было жилье, и срочно. Я решил, что хотя бы какое-то время здесь можно будет пожить – сделаю кое-какой ремонт, побуду здесь до весны, а потом что-то найду. Взяв у Алибалы ключ, я сказал, что вечером принесу вещи. Он потребовал, чтобы я сперва заплатил. Я предложил за такое жилье 40 рублей в месяц, которые я уплачу через неделю, но он заявил, что – не меньше 50, и немедленно, причем за полгода вперед. Я с трудом уговорил его взять хотя бы за два месяца – больше у меня просто не было, и он ушел.
Я немного посидел в своем новом жилье, с грустью обводя взглядом грязные стены, но делать было нечего, надо было как-то обживаться. Я зажег газ, прогрел, насколько смог, комнату, рассчитал, что куда повесить, успокаивая себя тем, что здесь все же лучше, чем на улице.
Вечером я пошел к своей бывшей хозяйке и сообщил ей, что нашел новое жилье и завтра вечером перееду. Переночевав, я пошел на работу, а в обеденный перерыв отправился в свой новый домик. Подошел ко входу во двор, открыл ворота, и что-то на сердце заскребло, хотя я еще не осознал, в чем дело. И, лишь подойдя ближе, понял, что двери моего домика открыты, и из них идет какой-то гнусный запах. Я вошел, гляжу – на кровати спит человек. Запах усилился, он шел именно от него, я слышал, что так мерзко пахнет анаша. Я присмотрелся к человеку – грязный, заросший, с серым отекшим лицом.
– Вы кто такой? – спросил я.
Он не ответил. Я принялся тормошить его. Наконец, он открыл глаза, – красные, страшные, – и посмотрел на меня долгим бессмысленным взглядом.
– Кто вы? – повторил я свой вопрос.
– Рзабала, – ответил он.
– Что вы здесь делаете?
– Сплю.
– А почему вы здесь спите?
– А где мне спать? Это же мой дом.
– Это мой дом, – не выдержал я. – Вставай!
Но я видел, что он ничего не понимает.
Тогда я спросил:
– Ты Алибалу знаешь?
– Да, это мой брат, – ответил он.
– Он же мне отдал ключ, вот он! – воскликнул я. – Откуда ключ у тебя? Вот ключ, это мой. Я ему сто рублей заплатил, и он мне сдал дом на два месяца.
– Зачем он вам сдал? Здесь я живу, – пробормотал Рзабала.
Я был ошеломлен. Как это можно – взять у человека последние деньги, так подло меня обмануть?! Я, наверное, впервые так сильно ощутил тогда свою беззащитность, беспомощность, понял, что я в этом мире настолько слаб, что любой может меня обмануть, оскорбить, я вообще могу погибнуть…
Вдруг я услышал во дворе чьи-то голоса. Дверь домика распахнулась настежь, и вошли трое милиционеров, направившихся прямо ко мне. Тут появилась женщина – молодая, красивая, хорошо одетая, соблазнительная, и сказала главному из них, указывая на Рзабалу:
– Вот он!
И тут же обратилась ко мне:
– А вы кто такой?
Начальник предположил:
– Наверное, дружок Рзабалы.
– Нет, я его не знаю, – сказала женщина.
Начальник вновь обратился к Рзабале:
– Как тебе удалось удрать? За тебя дали деньги, чтоб ты там находился, а ты сбежал, негодяй!
Милиционеры схватили Рзабалу и потащили в машину. Женщина с ними радушно попрощалась, и они уехали. Затем она вернулась в дом и обратилась ко мне:
– Кто вы все же такой?
Я поведал ей все. В ответ она сказала:
– Молодой человек, вас обманули. Я вижу, вы приличный парень, и мне вас жаль. Этот домик принадлежит человеку, которого вы сейчас видели, это мой брат, он мне жизни не дает. Рзабала – наркоман, а у меня двое детей, я без мужа еле их ращу, а он ходит, меня оскорбляет, собирает здесь своих друзей, они курят анашу, и мне остается только благодарить начальника отделения милиции товарища Мамедова за то, что он мне помогает.
– Что касается вас, – продолжила она, – то вы, конечно, можете остаться здесь, но Рзабала – больной человек, наркоман, он способен на все, за свои действия он не отвечает. В один прекрасный день он вновь сбежит, явится сюда ночью, – ключ у него есть, – и вас прирежет, или когда вас не будет, разворует все ваши вещи.
Женщина пыталась казаться искренне заинтересованной в моей судьбе, но я понял, что, скорее всего, они все заодно – эта женщина, Алибала, Рзабала, да и “товарищ Мамедов”: это их способ зарабатывать, обманывая таких наивных людей, как я.
Я осознал, в какую гнусную историю попал, насколько безвыходно мое положение. Оставаться здесь я не мог, а Хагигат хала меня выгнала. Уже темнело, нужно было забирать вещи от прежней хозяйки, чтобы она не выставила их на улицу…
Я долго сидел в домике, размышляя, потом закрыл его на замок и побрел, куда глаза глядят. Шел и думал с тоской: “Почему все так со мной произошло? Я – здоровый, неглупый парень, окончил университет, занимаюсь наукой, никому не делаю зла. И, тем не менее чувствую себя самым несчастным человеком на свете. Я ощущал себя не только униженным всей этой ситуацией, но и совершенно раздавленным судьбой: мне негде жить, некуда идти…
В этих горьких раздумьях я медленно шел по городу, так и не определившись, что делать дальше. Я размышлял о жизни, человеческой судьбе. У человека должен быть какой-то угол, куда нет доступа чужим людям. Если бы он у меня был, какое бы это было счастье! А так я – как бездомная собака... Размышляя так, я пришел к мнению, что мне остается надеяться только на Бога. Раз он создал меня, дал мне какое-то предназначение, он должен помочь мне его исполнить. Он велик, справедлив, – я вспомнил, как в детстве мне об этом говорила мама, – и надеяться нужно только на него, только он способен помочь нам в наших бедах. Правда, в то время Бог был запрещен: советское государство было атеистическим и строило свою политику таким образом, чтобы его граждане не поддавались “религиозному дурману”.
Тому, что Бога нет, нас учили в школе и университете. И я, помня слова матери, тем не менее, принял на веру то, чему нас учили – я был, скорее, атеистом. Но тогда, в снежном ночном городе я вдруг отчетливо понял, что Бог – последняя наша надежда, тот, к кому мы можем обратиться, когда больше уже не к кому, и это дает нам силы выжить, выстоять в самых сложных ситуациях. Без веры в Бога нет надежды, а без надежды человек слаб, его можно легко уничтожить, и его гибель будет оправдана.
И я впервые в жизни обратился к Всевышнему:
– Господи, если ты есть, помоги мне! Я верю, это только в твоих силах.
Я вдруг почувствовал облегчение, необъяснимую уверенность в том, что все как-то благополучно разрешится. Тут я обнаружил, что я иду по направлению к дому Хагигат халы. В небе светила луна, серебря снег на ветвях деревьев. Машин на улице почти не было, редкие прохожие, как и я, шли, стараясь не поскользнуться. Но я не замечал их. Только луна, Бог и я, – так я ощущал происходящее. Уже вблизи дома меня осенило: у меня родилась идея, как можно уговорить Хагигат халу позволить мне пожить у нее еще какое-то время. Идея была очень проста: честно объяснить ей мое положение и потом предложить увеличить месячную плату за жилье до 80 рублей. Нужно просто сказать ей: “Не выгоняйте меня, правда, сегодня у меня нет больше денег, но за несколько дней я их обязательно найду и заплачу вам новую цену, а за несколько месяцев наверняка найду подходящее жилье и тогда уйду от вас. Прошу вас, помогите мне!”
Я немного приободрился от этих мыслей. У меня появилась надежда на то, что Бог мне поможет, вразумит мою хозяйку, и она примет мое предложение. Поднимаясь по лестнице, я понимал, что сейчас решится моя судьба. Я вошел и увидел Хагигат халу, которая ожидала меня. Все мои вещи – радиола, чемоданы – были аккуратно собраны и стояли в углу коридора, служащего одновременно и кухней.
– Нашел ли ты жилье, где это, что за хозяева? – забросала меня вопросами хозяйка. Я расссказал ей все. Когда дошел до женщины и полицейских, увидел, что она улыбается.
– Ну и дурак же ты, – сказала Хагигат хала. – Сколько я просила тебя платить мне больше, ты отказывался, а этим негодяям сразу все отдал.
Я сказал, что могу туда пойти и, наверное, пойду, если она меня все же прогонит, но, может, она меня за 80 рублей в месяц оставит у себя еще на два месяца? Она немного подумала и ответила:
– Ну ладно, живи, раз такое случилось. Но все же ищи себе другое место.
Я с радостью согласился, поблагодарил ее, сказав, что к весне мне легче будет что-то найти, и я обязательно уйду. Разложив свои вещи по местам, я возблагодарил Бога за то, что он помог мне выбраться из этой беды.
Я прожил у Хагигат халы два месяца, а так как она и потом не напоминала мне, что я должен уйти, я продолжал жить у нее еще какое-то время. Но вся эта история привела меня к Богу. Я был убежден, что это он в ту снежную ночь направил меня и наставил на то, что нужно делать. Я пришел к мнению, что тот, кто связан с Богом, верит в него и надеется на него, будет спасен, потому что он – гуманное начало всего сущего. Я изучал в университете диалектический материализм и верил в то, чему нас учили. Но теперь понял, что то, что было написано в наших учебниках, было примитивно, ведь в них речь шла о материальном существовании Бога, в то время как Бог – понятие духовное. Только тот, кто созрел для понимания духовного, нематериального Бога, по-настоящему что-то понял в этой жизни…
Все это я вынес из этой грустной истории, имевшей, к счастью, благополучный конец. И в этом смысле я даже благодарен судьбе за это небольшое, но сыгравшее в моем понимании мира столь важную роль испытание.
|
|
