ГАСАН СЕИДБЕЙЛИ
ИБРАГИМ АЛИЕВ
ЭЙВАЗ ЗЕЙНАЛОВ

ГАСАН СЕИДБЕЙЛИ

СМОТРИТЕЛЬ

                                             Меняются люди, меняются нравы,
                                                            И судеб людских вековые уставы.

Вы когда-нибудь задумывались, зачем вы здесь? Для чего вы родились на свет, каково ваше предназначение? Стоит жить или сразу умереть? Просто так вы здесь или с какой-то определенной целью? Наверняка вы задумывались и не раз. Все эти вопросы можно объединить в один: в чем смысл жизни. Великие умы нашей планеты думали, гадали, высчитывали, но так и не нашли ответа, может быть были близки, но так и не нашли и считали, раз уж они не знают, то и никто не знает. Но они ошибались. Был на земле один, кто знал ответ на этот вопрос. Был задолго до начала и будет еще долго после конца. Он ходил по этому миру и смотрел, наблюдал за бешеным круговоротом жизни, в нем не было ничего особенного, внешне такой же, как многие, ничем не выделяющийся снаружи и, тем не менее, совсем другой изнутри.
С каждым столетием все труднее и труднее дышать, все больше и больше дыма, все меньше зелени, все больше людей, все меньше человечности. Напоминает Темные века, только там не было такой суеты. Уже просто постоять на улице нельзя, обязательно найдется тот, кто тебя заденет, ведь он спешит туда, где его ждут уже пять минут, или туда, где его не ждали уже несколько лет. Машины – полезное изобретение: быстро, удобно, экономно, но у всего есть свои минусы, слишком сильный удар по природе, и порождение такого страшного оружия власти как нефть. Всего навсего останки чего-то старого, а сколько пользы! Интересно, хоть один водитель подумал, что через пол миллиона лет будет представлять собой то же самое и, может, будет так же использоваться. Вряд ли, они не смотрят так далеко, подавляющее большинство не мыслит дальше своей смерти, а зря, хотя они ведь не знают…
Опять авария. Дня не проходит без этого. Еще одно железное чудище лишило жизни существо из плоти и крови. Водитель все еще надеется, что пешеход жив, он думает, что защитится фразой «я его не видел», но боится, что убил его, не столько из-за совести, сколько из-за наказания, которое он понесет, все они теперь мыслят материально, духовность занимает не более одной десятой их сознания, и эта одна десятая проснется в водителе очень нескоро. Может, в суде, когда он увидит лица родственников погибшего, либо за решеткой, когда он глубоко задумается, почему он здесь, или на смертном одре, когда испугается того, что его ждет, то есть неизвестности… они всегда боятся того, чего не знают, так уж повелось. А вот и полиция. Карающий меч правосудия. Давно затупившийся меч давно ослепшего правосудия. Кто им дал право? Наверное, никто, просто некому его отнять. Люди все собираются и собираются, – как говорится: «Хлеба и Зрелищ». Самое мерзкое, что большинство только и делает, что смотрит на умирающего человека, мало кто находит в себе смелости подойти и хоть как-то помочь. Остальным просто нет дела, они посмотрят, пойдут по своим делам, расскажут дома, а потом попросту забудут, пока сами не окажутся в такой ситуации. Сколько я ни смотрю в глаза умирающему человеку, каждый раз вижу что-то новое, все-таки перед смертью каждый перестает быть ячейкой общества и становится самим собой, не просто существом с рефлексами, а человеком с чувствами.
Устал, посижу немножко, отдохну, тем более, место какое хорошее, прямо напротив дома, уже вечер, в окнах горит свет, и в каждом из них течет своя жизнь. Семейная ссора легко переносится взрослыми, но сильно травмирует детей, но в этой семье детей пока что нет, через годика два, не раньше. А пока что каждый из них доказывает свою правоту потому, что так надо, потому, что иначе не могут, Ничего, иногда это бывает полезно для проверки такого сокрушительного чувства, как любовь. Порой даже я не знаю, чего она приносит больше – горя или счастья. Она делает человека слабее и сильнее, более уязвимым и более бесстрашным. Он ушел, хлопнув дверью, искать утешения в алкоголе, а она пошла к телефону искать утешения у подружки, кому что. Слишком банально. А здесь у нас что? О, дитя, оставшееся дома одно, родители, наверное, в гостях, но с ним ничего не случится, уже не маленький, тем более родители скоро вернутся. Они звонят ему каждые двадцать минут, с одной стороны, он страшно злится на них, он ведь не маленький, чтобы его проверять, но с другой стороны – его сердце начинает биться быстрей на девятнадцатой минуте, при мысли о том, что они не позвонят, что его забыли. Маленький, беззащитный и пока что светлый ребенок. А в этом окне – его полная противоположность. Супружеская пара преклонного возраста. Сколько всего осталось позади, сколько сделано и сколько никогда не будет сделано. Она всегда хотела второго ребенка, он – полетать на вертолете. Ни то, ни другое им уже не суждено. Как ни странно, они все еще любят друг друга, по большей части это привязанность, но что-то между ними осталось. Они уже давно начали задумываться о жизни после смерти, подсчитывать свои грехи и пытаться угадать, что их ждет. Ей осталось семь, ему два. Но и она, и он прожили хорошую жизнь, а главное, не зря. Самое страшное понять, что ты ничего не сделал тогда, когда ты уже ничего не можешь сделать. У этого парня на четвертом все решается в ближайшие годы, ему уже двадцать семь, у него есть девушка, они любят друг друга, но что будет дальше, зависит только от него, если их отношения не изменятся, то она бросит его через год, найдет другого и выйдет замуж, но не будет счастлива так, как могла бы быть счастлива с ним.
Люди, люди… Если бы вы знали, как все просто… Даже задумываться не надо, просто открыть пошире глаза. Но гораздо сложнее смириться с тем, что ты понял, нежели понять то, с чем ты должен смириться…Когда же вы наконец поймете, что причина вашего существования, что весь ваш смысл жизни заключается в том… Кто это? Очередная бабулька с рыбкой, вот ведь странно, она меня совсем не знает, а хочет угостить, все-таки остались еще люди с добротой в сердце. Ну что ж, она как раз вовремя, я проголодался.
Бабушка положила приготовленное угощение и стала ждать. Сидящий на заборе черный кот, недолго думая, спрыгнул вниз, и аккуратно приземлился на свои четыре лапы. Он посмотрел доброй незнакомке в глаза, на секунду ей показалось, что в глубине изумрудных кошачьих глаз таится нечто невиданно мудрое и невероятно старое, она хотела заглянуть в них еще раз, но кот уже, довольно урча, уплетал свой скромный ужин.

ИБРАГИМ АЛИЕВ

ЗЕРКАЛО В ТУННЕЛЕ

Вагиф шел по коридору школы по направлению к выходу, когда его окликнула секретарша директора:
– Вагиф Гасанович! Адыль Бабаевич просил вас зайти к нему, – Вагиф неуверенно повернулся на оклик. Непроизвольная виноватая улыбка на его лице походила больше на гримасу страха. – Срочно! – добавила секретарша, окинув его надменным взглядом.
Учителя физики Вагифа Гасановича в школе все считали блаженным. Ученики на него не обращали внимания. Преподаватели им пренебрегали, в лучшем случае – жалели.
До школы он трудился в НИИ теоретической физики. Научная группа, в которой он работал, занималась темой параллельных миров. Группа была небольшой, в основном, состояла из энтузиастов, фанатично влюбленных в науку. Тема была бесперспективной, и поэтому, как только сократилось финансирование научной темы, эта группа распалась. Сотрудников раскидали по другим группам, в разные лаборатории. У Вагифа к этому времени накопился интересный материал. Он мечтал защитить диссертацию на эту тему, но судьба распорядилась по-своему. На новом месте он не оставлял надежды добиться логического завершения своей идеи. Однако группа, в которой он работал, занималась совершенно другими проблемами. Отсутствие необходимых условий и времени для научных изысканий стали сказываться на Вагифе. Из веселого, увлекающегося, влюбленного в жизнь молодого человека он превратился в пессимиста. Работа в институте для него стала как некий механизм, некий процесс, который не приносил ему творческой радости. Он по-прежнему к девяти часам утра приходил на работу, отсиживал свои положенные часы. Прилежно исполнял все поручения, но не было радости. Делал он все механически, подчиняясь вращению шестеренок не им запущенного механизма. А тут еще начались бытовые проблемы. Все свободное от работы время он занимался своей прежней темой. Тут он преображался. Лихорадочно блестели глаза. Вялая утренняя походка превращалась в стремительное вышагивание по диагонали большой комнаты. Он много курил во время работы над научной темой и абсолютно не замечал времени. Все это не приносило никаких доходов в семейный бюджет. Хоть семья и была небольшой – он, мать и молодая жена, – едва удавалось сводить концы с концами. Постоянные упреки жены в том, что он совершенно о ней не заботится, не давали ему сосредоточиться на главном и единственном интересующем его деле. Уже который раз ему казалось, что он ухватился за ту единственную Нить, которая приведет его к Истине, но она неожиданно обрывалась.
За прошедший год он даже внешне очень изменился. Залысины на лбу углубились, глаза впали. Он сильно сутулился, как бы стараясь стать незаметнее, будто это могло спасти его от житейских проблем.
Репетиторство, о котором постоянно твердила жена, не принесло ощутимого результата. Денег катастрофически не хватало. Мать болела, квартира нуждалась в ремонте. По настоянию жены он ушел из НИИ. Она устроила его через знакомых преподавателем физики в одну из платных школ. Зарплата, конечно же, была выше, чем в НИИ, но и зависела от количества учебных часов. К этому времени умерла мама – единственное звено, скрепляющее их семью. Предложение жены расстаться хоть и застало его врасплох, но в трагедию для него не превратилось. Большую квартиру его родителей в центре разменяли. Ему досталась однокомнатная панелька на окраине. Он перевез туда кое-что из мебели родителей, самое необходимое, и с головой погрузился в свои изыскания. В школе он пытался добросовестно довести до сознания учеников свой предмет. Пытался их заинтересовать тайной мироздания, но не находил того контакта с учениками, от которого появляется Искорка. Будто они жили в каких-то параллельных мирах. Учеников старших классов, которым он преподавал, больше интересовала та практическая физика, которая понадобится им при поступлении в вуз. А он, увлекшись, частенько уводил тему урока в излюбленные дебри, из которых и сам не мог найти выхода, да и не хотел. Его все больше и больше занимал процесс проникновения в глубины темы.
Директора школы, Адыля Бабаевича, Вагиф уважал. Это был пожилой интеллигентный человек, знающий и преуспевающий в своем деле. Он был из плеяды преподавателей «старой закваски». Очень вежливый и предупредительный, он не раз пытался беседовать с Вагифом, исподволь внушал ему, что от него требуется. Но и тут срабатывала пресловутая параллельность. Вагиф вроде бы понимал все, о чем просит его директор. Да и директор как бы понимал Вагифа, но желаемого результата не достигал никто. Вагиф по-прежнему увлекался на уроках, а директор с присущей ему интеллигентностью пытался вернуть Вагифа в нужное русло. Консенсус не был достигнут. Во время последней беседы директор намекнул Вагифу, что, наверное, им придется расстаться.
Приглашение в кабинет ничего хорошего не предвещало.
Увольнение Вагифа особо не шокировало, правда, произошел небольшой сбой в размеренном механизме жизни. Первую половину дня он привык проводить вне дома. Да и о материальной стороне надо будет подумать. Зато есть и плюсы. Теперь он все свое время может посвятить делу жизни. Теперь время принадлежит ему. А это – единственное измерение, которое увлекает его в свои глубины.
Квартиру он покидал, чтобы пополнить запасы сигарет и чая. Незаметно для себя он перестал бриться. День и ночь для него не имели особого значения. Он засыпал, когда уставал, и, проснувшись, работал как одержимый.
Как-то ночью, проснувшись, он попытался включить свет, но электричества не было во всем районе. Он нашел огарок свечи и попытался писать при его свете. Было очень темно. Писать было трудно. Тогда он установил свечу на столике трюмо у зеркала и сам расположился напротив. Стало светлее. Вагиф стал работать. Опять появилось ощущение того, что он ухватился за эту Нить. Хаотичное нагромождение мыслей в голове упорядочилось, вырисовывалась ясная картина. В зеркале напротив отражалось нечто, что являлось продолжением его мыслей. Он как на экране монитора видел фантастические формулы, которые никак не складывались у него наяву. Он как зачарованный смотрел в зеркало. За окном рассвело. Свеча догорела. В мутном зеркальном стекле отразилось бледное, щетинистое лицо Вагифа с лихорадочно горящими глазами. В отчаянии он обнаружил, что ничего не успел записать из увиденного в зеркале. Остаток дня он провел в ожидании темноты. Он торопливо вышагивал из угла в угол маленькой комнатенки, с надеждой поглядывая в зеркало.
Как только сумерки сгустились в его комнате, он, как и накануне, поставил свечу к зеркалу и устроился с тетрадью напротив, решив обязательно зафиксировать все увиденное. Долго в зеркале ничего, кроме свечи, не отражалось. Он внимательно глядел на яркий язычок пламени в зеркале, который изредка колебался от его дыхания. Свое отражение он узнал сразу, но это был не он. В зеркале был Вагиф десятилетней давности. Молодой, с искрящимися глазами, полный надежд и сил. Вагиф улыбнулся своему отражению, как старому доброму другу. Отражение улыбнулось в ответ. Улыбка была настолько доброй и чистой, что Вагиф не удержался и погладил волосы своего отражения. Вместо ожидаемого холода стекла он почувствовал приятное прикосновение шелковистых волос. Вагиф в зеркале стал отдаляться, приглашая Вагифа проследовать за ним туда, в зазеркалье. Что-то непреодолимое влекло его в глубь зеркала.
Вагиф не почувствовал, как он преодолел стекло. Но почувствовал, что он уже там. Необъяснимое чувство легкости и счастья поглотило его. Он шел по улицам родного города, знакомым ему с детства. Это были те же улицы, что и за окном, но в то же время не те. Весь мир вокруг был не тем. Вокруг все было не так, как есть, а так, как хотелось в самых радужных мечтах. Улицы были чисты и светлы. Воздух прозрачен, дома красивы. Все люди вокруг улыбались и были не менее счастливы, чем Вагиф. Тут он вспомнил, что ему надо обязательно записать увиденное, но он весело рассмеялся. Ничего не надо записывать. Он все прекрасно понимает и помнит. А главное – это знают все вокруг, и, наверное, поэтому все так счастливы и все вокруг так прекрасно.
Возвращения Вагиф не запомнил. Только почувствовал в душе гнетущую тоску от созерцания в зеркале своего осунувшегося лица и стены позади себя с выцветшими обоями. Монолитный заунывный клич за окном продавца хлора доставлял физическую боль. Выглянув в окно, Вагиф увидел грязный двор, деревья с висящими на голых ветках, истрепанными ветром целлофановыми пакетами. Прямо напротив возвышалась стройка, закрывающая три четверти неба. Вагиф всем своим существом почувствовал тяжесть этой многотысячетонной глыбы. Он в ужасе шарахнулся от окна. Чувство придавленности не покидало его. Единственное, о чем он мечтал, чтоб поскорее наступила ночь.
Он лег, накрылся с головой. Решение пришло внезапно. Он вскочил и стал лихорадочно завешивать окна одеялами. Через мгновение в комнате воцарилась темнота. Но звуки..! Звуки улицы проникали в уши, доставляя физическую боль, раздирая его мозг, не давая сосредоточиться. Он зажал уши руками. Полегчало. Сразу же озарило. Он схватил вату, скатал тампоны и плотно заложил в уши.
В этот раз долго ждать не пришлось. Буквально через мгновение в зеркале отразилось нечто, чего умом Вагиф не мог понять и объяснить, но это было то, чего он больше всего желал в жизни. Он ступил туда, и сразу же поменялись все приоритеты. Теперь уже не он двигался во времени, а время перемещалось в нем. Все было ясно и понятно. Все сверкало, и все звуки вокруг напоминали звук свирели и звон хрусталя.

* * *
Седовласый профессор, нащупав пульс больного, лежащего на больничной койке, вопросительно глянул на лечащего врача.
– Больного вчера доставила «скорая помощь». Личность установлена. Родственников пока не нашли. «Скорую» вызвала соседка, обеспокоенная тем, что сосед уже почти месяц из дому не выходил, и никто к нему не приходил. Дверь была открыта. Больной был обнаружен в бессознательном состоянии, укрытый с головой и сидящий напротив зеркала. Крайняя степень истощения. После соответствующих процедур состояние стабилизировалось. Но он по-прежнему не реагирует на попытки общения с ним.

* * *
Сквозь сжатые веки свет заливал глаза, мозг, все существо Вагифа чем-то красным и липким. Было нестерпимо больно. Звуки голосов, шагов, шум за окном раздирали мозг на тысячи окровавленных кусочков. Сознание металось в поисках убежища. Он перестал дышать. Звуки притуплялись. Яркий свет постепенно бледнел. Вот, кажется, есть. Вот оно – убежище. Вход в туннель. Наконец-таки. Несмотря на кромешную тьму, плыть по нему легко. Главное – цель. В конце туннеля сверкает гладь зеркала. Она все ближе и ближе. Сознание заполняется ликованием. Мгновение – и он снова там. И все вокруг так, как должно быть…

ЭЙВАЗ ЗЕЙНАЛОВ

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

                                      Перевод Е.Касумовой

Проснувшись, Эльмар взглянул на часы. Было восемь. Будильник, который он собственноручно заводил каждый вечер, прежде чем заснуть, будил его чуть свет, призывая на работу. Но и в выходные, которых он ожидал с таким нетерпением, когда будильник по утрам молчал, ему тоже никак не удавалось выспаться.
Накануне Эльмар договорился со своим шурином Махиром, что если выпадет снег, эти выходные они проведут на охоте.
Эльмар повернулся на правый бок, обратившись лицом в сторону жены. Айнура от холода свернулась под одеялом клубочком. Комнату прогревали соляркой. Но оставлять печку без присмотра на всю ночь было опасно. Поэтому перед сном огонь гасили, и к утру комната превращалась в морозильник.
Эльмар встал с постели, не одеваясь, быстро затопил печку и снова нырнул под одеяло. Айнура, спросонок ласкаясь как котенок, прильнула к нему. Она была на сносях, и Эльмар почувствовал прикосновение ее округлого живота.
– Проснулась? – прошептал Эльмар.
– Да, – также шопотом ответила жена.
– Почему не спишь?
– Не слышишь – голоса, шаги? – кивнула она на смежную комнату.
Он слышал. Эти звуки разбудили и его. Там его уже проснувшиеся родители ходили, шаркали, вели будничные разговоры. В этом нарочитом шуме был свой резон. Родители считали, что сноха должна просыпаться раньше них, чтобы с утра пораньше демонстрировать свое усердие к домашним хлопотам.
– Ладно, мне уже пора вставать, – сказала Айнура, поднимаясь с постели.
Хоть какая-то польза от того, что живем вместе с родителями, – подумалось Эльмару. Но это еще что! А вот когда на выходные три его сестры вместе со всеми своими детьми от мала до велика приезжают к ним погостить!... Да ладно, как говорится, милости просим, вот только не совали бы они везде свои носы и время от времени не пытались поссорить его с женой...
Айнура уже умылась и, вернувшись в комнату, провела холодными руками по лицу мужа. Он хотел схватить ее за руку, но она увернулась, выскользнула. Открыла окно, чтобы проветрить. Морозный воздух наполнил комнату.
– Смотри, снег идет, – сказала Айнура, обернувшись к окну.
– Да ну? – Эльмар, приподнявшись в постели, выглянул в окошко.
Да, в самом деле, все вокруг белым-бело. Интересно, придет ли Махир?
– Нормальный человек не выйдет в такую погоду из дома, – заметила жена.
– Э-э-э, что ты знаешь об охоте?
Айнура игриво стянула с него одеяло.
– Вставай, свекровь хашил приготовила!...

* * *

Эльмар с аппетитом поел приготовленный матерью хашил, – блюдо из кусочков вареного теста, – приправив его маслом и дошабом. Взгляд его задержался на Айнуре, которая неловко тыкала ложкой в кусочки теста.
– Кто так ест? – расердился Эльмар. – Ради Аллаха, не порть нам аппетит!
– Представляешь, впервые пробую хашил, - сказала Айнура.
– Да ну? Разве в вашем доме его не готовили?
– Готовили, просто я не люблю…
На экране телевизора, неестественно двигаясь и явно кому-то подражая, пела юная голосистая певица. Это была разухабистая мелодия, какими в последнее время буквально пичкали зрителей, результатом чего было потраченное впустую время и испорченный вкус...
– Эльмар, вон Махир пришел, зовет тебя, – в комнату вошел, отряхиваясь от снега, отец Эльмара с лопатой, которой он расчищал снег во дворе.
– Где он? – отдергивая штору, спросила Айнура и, выглянув в окно, увидела, как ее брат идет по расчищенной дорожке к воротам. – Что же он к нам не поднялся?
– В машине подождет, мы и так уже опаздываем. – Эльмар торопливо оделся.
– Он ведь обожает хашил, – сказала Айнура с сожалением. – Знал бы, обязательно бы зашел...

* * *

– Доброе утро, – открыв переднюю дверцу и усаживаясь в машину, сказал Эльмар. – Знаешь, мать сварила хашил, не грех бы отведать – погодка подходящая, – решил он испытать шурина гастрономическим искусом.
Махир, поприветствовав его кивком головы, буркнул в ответ:
– Поехали! – и тронул машину с места.
– Что это ты с утра в плохом настроении?
– Да так, ничего, – ответил Махир. Глаза у него были красные, воспаленные, лицо бледное, он нервно кусал губы.
Махир вел машину в направлении своего дома.
– Куда путь держим? – спросил Эльмар.
Махир не ответил.
– Да что с тобой в конце концов?!
– Мать скончалась, – с трудом произнес Махир.
– Да что ты? – не поверил своим ушам Эльмар. – Что же сразу не сказал?
– Отец знает, ему я сказал. А сестре знать незачем…

* * *

Ворота во двор Махира были распахнуты настежь. Стоявшие возле них на улице мужчины решали, куда поставить палатку для тех, кто придет помянуть скончавшуюся. В доме женщины оплакивали покойницу. Во дворе собирались люди – родственники, друзья, соседи…
Вскоре разбили палатку, постелили внутри ковер, пол посыпали опилками, провели свет и соорудили дверь.
Свекор Эльмара Амир-киши метался по двору с потерянным видом, причитая:
– Как же так, Гатиба? На кого ты меня оставила?...
Этот еще крепкий мужчина в одночасье сник, сгорбился. Шутка ли – потерять жену в таком возрасте? Гатиба была опорой, связующим звеном в их большой семье. Осознать это в полной мере он смог это лишь после ее смерти, поняв, какая утрата постигла их семью. Да и то сказать – одно дело, когда небольшой кустик падает, и совсем другое – когда рухнет на землю мощный дуб…
Вышедший из подъехавшей машины человек подошел к Амиру-киши, обнял, и заплакал вместе с ним. Немного погодя оба затихли, утешая друг друга.
– Отчего скончалась Гатиба, Амир? – взяв под руку, друг отвел Амира-киши в сторону от толпившихся во дворе людей.
– В последнее время все напасти свалились на нее – давление, диабет, астма… Вечером она гостила у младшей дочки. Вдруг захотелось ей плова. Вернувшись домой, приготовила его, поела досыта. Ей, бедняжке, с ее хворями, нельзя было есть рис… Среди ночи ей стало плохо. Мы уже привыкли к такому – сразу вызвали скорую. Обычно после лекарств и укола ей сразу становилось лучше. Но на этот раз приступ длился долго. Я спустился во двор подышать свежим воздухом, как вдруг дети сверху закричали: “Дедушка, быстро поднимайся к нам, бабушка умирает!” Когда я вошел в комнату, Гатибы уже не стало. Как птица, вспорхнув, улетела. Будто вовсе ее, бедняжки, и не было…

* * *

Тетя позвала Махира в дом:
– Да буду я твоей жертвой, сынок, заведи машину – нужно съездить в одно место…
– А у этого места есть название, тетя?
– Необходимо привезти плакальщицу, – несмело пояснила тетя.
– Зачем нам плакальщица?! – вскинулся Махир. – Мы что, не сможем сами оплакать покойницу?
– Оплакивать с причитаниями – это совсем другое дело, сынок. Ты в этом ничего не смыслишь. Все уважающие себя люди приглашают на поминки плакальщицу. Везде так положено. А то потом скажут, что поскупились на нее…
А во дворе молла и аксакалы пытались уговорить отца Махира похоронить покойную в этот же день.
– Обычай есть обычай, Амир киши, – говорили они. – Покойная покинула этот мир, и мы обязаны похоронить ее, как положено, уже сегодня. Если бы она умерла после полудня, то тогда ее хоронили бы на следующий день…
– Да не болтайте чепухи, ради Аллаха! – раздраженно отмахнулся от них Амир-киши.
– Амир киши, не бери грех на душу, – настаивали на своем аксакалы.
– Какой обычай, какой грех, о чем вы говорите? Разве не мы сами придумали эти обычаи?
– Амир киши, – обратился к нему, перебирая четки, молла. – По шариату, если покойного вовремя не предать земле, душа его, не найдя успокоения, будет метаться между кладбищем и домом…
– Все, что вы говорите, не доходит до меня, ай молла, не доходит, и все! – и Амир-киши, прихрамывая, отошел в сторону.
– Ну что это такое? – укоризненно покачал головой молла, глядя вслед Амиру-киши. – Дожил до седых волос, столько повидал в этой жизни, а упрям, как ребенок.
– Не осуждай его, смерть жены для него – ужасная потеря, вот он и потерял голову от горя, - попытался успокоить моллу один из аксакалов.
– Да мне-то что? – обиженно сказал молла. – Я же хочу, чтобы все было как положено, толкую ему, что к чему, а он все принимает в штыки – мол, у меня горе, а вы тут выступаете за какие-то порядки. Но не я же их устанавливал…
– Ладно, хватит, не нужно спорить, – заговорили аксакалы, увидев, что Амир-киши вновь приближается к ним.
Эльмар в душе был на стороне свекра – упорство Амира-киши вызывало в нем еще большее уважение к этому человеку. От покойницы не отходили дочери, невестки, внуки, родные и близкие. Все до единого они так или иначе были обязаны Гатибе. Мир бы не перевернулся, если бы ее еще на одну ночь оставили дома. Это жестоко – так скоро разлучить их с нею, ведь она уходила навеки…
Наверху, на втором этаже, истошно закричали женщины, заплакали дети. Тело покойной спустили вниз, к заранее приготовленной палатке для омовения, после которого тело предстояло завернуть в белый саван и прочесть над ним молитву.
Обряд омовения длился больше часа. Наконец совершавшие его женщины откинули край палатки и позвали мужчин. Покойницу положили на устланные ковром специальные носилки. Эльмару, который первый раз в жизни видел так близко умершего человека, было не по себе – все было, как во сне. “О, Господи, – думал он, – такая полная, дородная женщина вдруг сразу будто бы съежилась, усохла, стала такой маленькой…”
Погребальные носилки подняли и понесли к воротам. Амира-киши все же удалось уговорить похоронить жену в этот же день. Отчаянно заголосили женщины и дети.
На улице толпился народ. Автомашины стояли друг за другом, готовые везти людей на кладбище – проводить усопших к месту их последнего успокоения было долгом каждого. Дойдя до грузовика, толпа остановилась, погребальные носилки подняли в кузов. Тело Гатибы собирались отвезти в ее родное село и похоронить там рядом с ее предками.
Тихо и печально с неба падал снег…

* * *

Дорога, ведущая к кладбищу, темной лентой пролегла по белому пустынному пространству – односельчане и родственники Гатибы очистили ее от снега. Носилки с телом водрузили на помост у входа на кладбище. Мужчины выстроились полукругом. Молла раскрыл коран и стал нараспев читать аяты. Остальные шевелили губами, повторяя за ним слова молитвы. Затем по знаку моллы гроб подняли и понесли к могиле. Оглядевшись вокруг, Эльмар содрогнулся. Ему показалось, что выстроившиеся повсюду надробья со всех сторон глазели на них. У него зазвенело в ушах – Эльмару показалось, что он слышит, как надробья перешептываются между собой…
Молла, поздоровавшись с могильщиком, спросил у него:
– Ну как, управился?
Тот кивнул утвердительно:
– Дело привычное, не впервой ведь…
Молла спустился в свежевырытую яму, откинув прикрывающую ее полиэтиленовую пленку, и прочел молитву, освящающую могилу. Пленку вновь натянули, чтобы прикрыть могилу от снега. Амир-киши и все близкие ему и покойной люди плакали. Эльмар отвел глаза от мокрых от слез лиц…
Молла дал знак, и завернутое в саван тело Гатибы осторожно опустили в могилу. Потом, повернув его на бок, прислонили спиной к холодной стенке…
– Безбожники! – горько прошептал Амир-киши. Он просил завернуть покойную в дорогой ковер и положить ей под голову подушку. Но обычай, рожденный самими людьми, был теперь сильнее них, он предписывал не класть ничего в могилу, и Амира-киши с трудом убедили в необходимости последовать этому правилу.
Эльмар смотрел, кто решится бросить первую горсть земли на могилу Гатибы. Но сначала поверх ямы уложили доски, выстлали их полиэтиленом, обложили дерном – будто хотели оградить покойную от живых…
Наконец, могилу засыпали землей, подровняли выросший над ней холмик лопатами. Водрузили временное деревянное надгробье. Полили дерн водой. И обложили могилу речной галькой.
Да, после всех этих ухищрений замурованному покойнику, даже если бы он был богатырем, невозможно было бы подняться из могилы…
Народ стал потихоньку расходиться. Всех гнала с кладбища неизъяснимая тревога и душевная смута, люди старались как можно быстрее покинуть это прибежище мертвых, внушавшее им страх, ужас смерти, напоминающее о неизбежном конце земного бытия.
Чтобы избежать встречи с парнем, раздававшим поминальные халву и лаваш, вкушать которые в память об усопших согласно шариату считалось богоугодным делом, Эльмар отошел в сторону.
– Эй, подойди сюда! – зычным голосом позвал кто-то парня, раздававшего поминальную еду. Эльмар обернулся и увидел пузатого коротышку, который, ухватив сразу три лаваша с халвой, начал поедать их с большим аппетитом…
Машины, убыстряя ход, удалялись от кладбища. Амир-киши никак не мог прийти в себя:
– Не могу поверить… Зарыть в землю собственными руками родного человека и возвращаться домой, как ни в чем не бывало… Бедная моя Гатиба! Когда дома мы закрывали окно, она тут же поднимала шум – мол, задыхаюсь, не хватает воздуха. А теперь… Каково тебе там, под землей, в темном царстве? – причитал старик.
У Эльмара впервые за этот день подкатил комок к горлу, и он заплакал…