|
Глава восемнадцатая
– Появились, – огорченно подумал Дронго, – только их нам сейчас и не хватало.
Он обернулся. На пороге стоял мужчина в генеральской форме сотрудника МВД. Он строго смотрел на всех присутствующих.
– Что здесь происходит? – во второй раз спросил генерал. Он был строгим начальником и знал, что подчиненные его боятся. На его широком лице было заметно раздражение. Маленькие глазки с ненавистью смотрели на Дронго. Он вообще не понимал, зачем власти дают согласие на подобные мероприятия. Так хорошо можно жить, если никого и никогда не пускать в страну. Ни журналистов, которые вечно ищут какие-то неприятные факты, ни правозащитников, которые считают, что в полиции иногда применяют не совсем гуманные методы, ни гостей, которые лезут, куда не нужно, и замечают не то, что нужно. Такая спокойная и стабильная страна без этих ненужных визитеров. И без таких пособников этих "чужаков", как стоявший перед ним Дронго. Он слышал об этом эксперте. Именно такие космополиты и являются главной опасностью для страны. Они будоражат народ, ведут себя независимо, не уважают власти и всегда выступают со своим особым мнением.
– Убили немецкого журналиста, – доложил один из офицеров.
Генерал полиции прошел в спальную комнату, мрачно посмотрел на убитого.
– В прокуратуру сообщили? – спросил он.
– Да, они сейчас приедут, – ответил ему офицер.
– Кто его убил? – спросил генерал полиции.
Все молчали. Дронго усмехнулся. Так легко задать вопрос, на который нет ответа. Но в местной полиции нельзя оставлять вопрос своего начальника без ответа. Даже если ты заведомо точно не знаешь ответа на этот вопрос.
– Кто его убил? – повысил голос генерал полиции.
– Его нашли убитым, господин генерал, – доложил тот самый офицер, который был в штатском. Он старался выговаривать слова как можно более четко, хотя и было заметно, как он волнуется.
– Это ты дежурил в коридоре? – спросил генерал.
– Так точно.
– Тогда скажи, кто его убил. Я тебя спрашиваю. Хочешь, чтобы я с тебя погоны снял? Кто последний вошел в эту комнату?
Офицер молчал. Он потел, краснел, тяжело дышал, но молчал.
– Язык проглотил? – генерал полиции начал багроветь.
– Я не знаю, господин генерал. Я докладывал. Я говорил этому господину, – он показал в сторону Дронго и этим окончательно вывел своего начальника из себя.
– Ты обязан докладывать своему руководству, а не частным лицам. Ты не обычный охранник, который здесь посажен, а офицер полиции. Ты, наверно, заснул или пошел куда-нибудь отдохнуть. Я тебя отдам под суд, ты у меня получишь такой срок, что выйдешь из колонии стариком…
– Не кричите, – строго попросил Дронго.
Генерал полиции словно споткнулся. Он изумился, что нашелся человек, который вообще может ему возражать. И этот человек был не старше его по званию, а обычный эксперт, который смеет ему такое говорить.
– Кто ты такой? – рассвирепел генерал полиции. – Я тебя арестую.
– Лучше успокоиться и подумать над тем, кто мог убить этого журналиста, – посоветовал Дронго, – и учтите, что сейчас сюда приедут не просто следователи прокуратуры. Если об этом преступлении узнают журналисты, то уже через десять минут здесь будут сотни людей из всех агентств мира. Я уже не говорю о том, что скоро приедут сюда ваши руководители из МВД, затем генералы из МНБ и, наконец, прокурор республики или его заместитель. У вас не так много времени, генерал. Они приедут и потребуют отчета именно от вас. Лично от вас. Ведь вы первым оказались на месте, значит, вам и отвечать.
Генерал полиции был неглупым человеком. Иначе он не смог бы дослужиться до такого звания. Он не был талантливым сыщиком или толковым дознавателем. Он был, скорее, держимордой, когда начинал участковым и потом, когда шел по служебной лестнице. Беспрекословное подчинение начальству, страх обывателей, порядок подчиненных – вот три кита, на которых держалась его карьера. И, конечно, родственные связи, без которых нельзя было сделать подлинно хорошей карьеры. Один из его родственников работал в руководстве МВД, помогая своему земляку и родичу быстрее подниматься по служебной лестнице. Благодетеля сняли, когда генерал полиции получил полковника, и следующее звание он ждал одиннадцать лет, предпринимая отчаянные усилия, чтобы получить эту должность и генеральские погоны.
– Что нам нужно делать? – недовольно спросил он.
– Прежде всего удалите отсюда всех, – посоветовал Дронго, – они так натопчут, что эксперты не найдут потом никаких следов.
– Правильно, – сразу понял генерал полиции, – все вон отсюда.
– Сафарову и вашему офицеру, которые дежурили в коридоре, прикажите выйти и встать рядом, чтобы никуда не отлучались, – продолжал Дронго, – а потом я вам расскажу, что здесь произошло.
– Идите, – махнул рукой генерал полиции, глядя на Дронго. Может, действительно будет хоть какая-нибудь польза от этого непонятного придурка.
– Почему он все время рычит? – спросил Хитченс.
– У него такая работа, – пояснил Дронго, – вы лучше пройдите туда и охраняйте Мовсани, чтобы к нему близко никто не подходил.
– Я отсюда его вижу, – возразил Хитченс, – можете не беспокоиться. Надеюсь, что мы уедем отсюда живыми и невредимыми.
Дронго промолчал. Он позвал генерала полиции в спальную комнату, где находился убитый.
– Когда мы подошли к дверям, мы слышали крики о помощи, – пояснил Дронго, – я сам их слышал.
– И никто отсюда не выходил? – шепотом спросил генерал полиции.
– Нет. Никто.
– А в соседнем номере?
– В ванной комнате был англичанин. Он выпил много айрана и поел много разного мяса. Ему стало плохо, и он прошел в ванную.
– Больше никого здесь не было? – уточнил генерал полиции.
– Никого. Дверь была заперта с его стороны.
– Значит, врет. Значит, он и есть убийца. Все понятно, спасибо за информацию. Я сейчас прикажу арестовать этого англичанина.
– Не получится, – возразил Дронго, – я видел его паспорт. У него дипломатический статус. Специально выдан министерством иностранных дел Великобритании, чтобы его нигде и никогда не могли задержать. Он является штатным сотрудником контрразведки и выполняет здесь особое поручение. Кроме того, у него есть право на ношение оружия, которым он умеет пользоваться. Зачем ему бить журналиста по голове? Посмотрите на убитого. А когда выйдем отсюда, внимательнее приглядитесь к Хитченсу. Он мог бы убить немецкого журналиста просто голыми руками. Как он мне сам сказал, "пальцами одной руки". И это правда. Зачем ему разбивать голову несчастному?
– Чтобы мы подумали о другом возможном убийце, – выдохнул генерал полиции. Он пытался мыслить логично, чего уже давно не делал.
– Ударил по голове, потом побежал к себе в номер, закрылся и признался нам, что ничего не слышал. Очень примитивно. Но тогда как вы объясните тот факт, что я слышал крики о помощи?
– Значит, убийца был рядом, – рявкнул генерал полиции, окончательно потерявший всякую логическую связь в этом убийстве, – я вытрясу из нашего офицера, кого они пустили в номер и кого потом выпустили. Наверно, взяли большие деньги…
– Подождите, – поморщился Дронго, – вы снова не поняли. Предположим, что они сделали так, как вы думаете. Хотя думать так тоже не нужно, пока нет достаточно убедительных фактов. Предположим, что они пропустили неизвестного убийцу. Он вошел сюда и попытался убить Зегера. Тот пытался спастись и кричал, призывая на помощь. Но это значит, что в момент убийства убийца был здесь. А я стоял за дверью вместе с вашим офицером и никого потом не видел.
– Это господин Хитченс. Мы не сможем его арестовать, но мы выдворим его из страны, обвинив в этом убийстве.
– Опять по новой. Я вам уже объяснил, что Хитченс не стал бы убивать столь примитивным способом.
– Тогда кто убийца? – крикнул генерал. – Скажите мне, наконец, кто убил этого несчастного журналиста?
– Пока у меня нет никаких фактов. Если вы разрешите, я должен буду поговорить с несколькими людьми, которые здесь появлялись, чтобы установить истину. И учтите, что у нас очень мало времени. Уже через несколько часов господин Мовсани и его сопровождающий улетят в Лондон, а мы останемся без главных свидетелей.
– Что делать?
– Теряем время. Дайте мне двух ваших офицеров, я начну допрос.
– А если вы ничего не добьетесь?
– Это лучше, чем ничего. И, наконец, я забыл сказать вам самое важное. В настоящее время я – главный консультант по безопасности кинофестиваля. Как видите, у меня официальный статус. И я имею право помогать сотрудникам полиции и следователям в их поисках убийцы. Не будем терять времени. Скажите, чтобы срочно нашли и привели ко мне турецкого журналиста Омара Лятифа. И еще. Мне нужно будет освободить один номер для допросов, пока сюда приедут сотрудники прокуратуры.
– Больше ничего?
– Еще одна просьба. Срочно пошлите одного из своих офицеров в отель "Крисчен-Бич", на побережье. Там проживал убитый Питер Зегер. Пусть привезут сюда все его магнитофоны и записные книжки.
– Это незаконно, – нахмурился генерал полиции, – нужно разрешение прокурора или постановление суда.
– Делайте, что я вам говорю. Ситуация чрезвычайная. Так будет лучше для всех.
– Хорошо, – генерал полиции подумал, что этот наглец, наверно, знает, о чем говорит, и может, действительно сумеет сотворить подобное чудо и найти в кратчайшие сроки возможного убийцу. Пусть будет все так, как он говорит. Самое приятное, что в случае неудачи все можно будет свалить на этого типа, который представился главным консультантом по безопасности и не дал нормально провести следственные действия.
– Идемте, – кивнул генерал полиции, – я прикажу, чтобы вам помогали.
Они вышли в коридор. Приказы начальства исполняются мгновенно. Уже через несколько минут Дронго сидел в пустом номере, куда должны были привести турецкого журналиста. В дверь осторожно постучали.
– Войдите, – разрешил Дронго.
Дверь открылась, и в номер вошел испуганный Омар Лятиф. Было сразу заметно, как он нервничает. По отелю прошел слух об убийстве. Еще никто не знал, кого убили и где, но турецкий журналист каким-то образом почувствовал, что это убийство будет связано с его визитом к режиссеру Мовсани. Поэтому он не удивился, когда за ним пришли сразу двое офицеров полиции, которые предложили ему подняться на восьмой этаж, где была выделена комната для Дронго.
– Добрый вечер, господин Дронго, – несмело сказал Омар Лятиф, – я рад вас видеть.
– Спасибо. Садитесь, – он предложил гостю стул.
– Вы уже знаете, что случилось? – спросил Омар Лятиф. – Неужели господина Мовсани все-таки убили? Какое несчастье.
– А вы разве не знаете?
– Нет. Все говорят, что убийство произошло на девятом, и я сразу понял, что это Хусейн Мовсани. Они все-таки его достали.
– Кто они?
– Я же вам все рассказывал. Я сам видел, как немецкий журналист Питер Зегер беседовал с одним из иранцев в ночь приезда Мовсани. Они его ждали, и они его убили.
– И вы хотели увидеться с Мовсани, чтобы лично его предупредить об этом?
– Нет. Я хотел взять интервью.
– Удалось?
– Нет.
– Но вы входили в его номер?
– Да. Мы договорились встретиться в семь часов вечера. Но позвонила Зема и сообщила мне, что в семь за нами придет автобус. У нас ужин в другом месте, а господин Мовсани останется в отеле. Тогда я решил подняться немного пораньше.
– Уточните время.
– Примерно без пятнадцати семь. Я появился в коридоре и увидел там сразу двоих охранников. Один сидел на диване, другой – на стуле. Я вежливо поздоровался. Потом сказал, что должен предупредить господина Мовсани о переносе нашего интервью. По лицу молодого человека, сидевшего на стуле, я почувствовал, что он не совсем меня понимает. Но он разрешил мне пройти дальше. Я прошел к дверям, постучал. Потом еще раз постучал. Дверь была открыта. Я вошел в номер, позвал господина Мовсани. Мне никто не ответил. Дверь в соседний номер была закрыта. Я снова позвал. Опять никто не ответил. Я подошел к дверям, ведущим в соседний номер, и попытался туда войти. Но они были заперты с другой стороны. Я подумал, что у Мовсани какие-то дела, и он не может меня принять. Решил, что позвоню или зайду попозже. Вышел из номера и пошел обратно. Вот и все.
– Ничего не видели?
– Нет.
– А в спальную не входили?
– Простите меня, но приличные люди не входят в чужую спальную. Тем более, если хозяина нет дома.
– Ну да, все верно. Значит, дверь была открыта, когда вы подошли к его номеру?
– Да. Иначе я не смог бы попасть внутрь. Она была открыта.
– А уходя, вы ее закрыли?
– Кажется, закрыл. Да, да, точно закрыл. Послышался такой характерный щелчок.
– Без пятнадцати семь, – уточнил Дронго, доставая телефон.
– Да, – испуганно ответил Омар Лятиф, – но я уже все равно опоздал на ужин. Наверно, автобус ушел без меня.
Дронго набрал номер Земы. Услышал ее испуганный голос:
– Что у вас происходит?
– Убийство.
– Господи, я так и думала. Значит, Мовсани убили?
– Нет. Убили немецкого журналиста Питера Зегера. С Мовсани все в порядке.
– Слава Богу, – выдохнула Зема.
– Вы звонили журналистам сегодня вечером, чтобы предупредить их о том, что их ужин будет в другом месте?
– Звонила. Омару Лятифу и Саде Анвар. Еще Нахимсону. А почему вы спрашиваете?
– Все в порядке, – Дронго убрал телефон, – скажите мне, господин Омар Лятиф, значит, вы твердо уверены, что в номере никого не было?
– Уверен. Я несколько раз крикнул.
– А дверь была открыта, когда вы пришли?
– Да, это точно. Охранники видели, как я вошел, они могут подтвердить.
«Кажется, я начинаю понимать, как могло произойти это загадочное убийство», – подумал Дронго. Разрешив уйти Омару Лятифу, он еще несколько минут провел в раздумьях, словно решая, как именно ему стоит поступить.
Следующего свидетеля он не стал вызывать к себе в номер. Вместо этого он прошел по этажу, чтобы постучать в номер, который занимала Сада Анвар. Стучать пришлось дважды. Наконец, он услышал ее шаги. Она раздраженно открыла дверь. Было заметно, что она успела накраситься и переодеться к вечернему ужину. Теперь следовало узнать, с кем она собиралась ужинать: с коллегами или человеком, у которого она провела сегодняшнюю ночь и с которым была почти весь день.
– Это вы? – явно удивилась она, делая шаг назад. – Что вам нужно?
– Я хочу с вами поговорить.
– Извините, но не могу. Я тороплюсь на ужин.
– Простите, не понял. На какой ужин?
– На ужин с господином Мовсани, – пояснила она, – в восемь вечера у нас будет ужин в ресторане этого отеля. Остальные мои коллеги будут ужинать в другом месте. У вас есть еще вопросы?
Она держалась, как всегда, нагло и вызывающе. Но в ее поведении что-то неуловимо изменилось. Появилась какая-то трещина, которую он почувствовал. Некая неуверенность, смятение в глазах, которое ощутимо чувствовалось, когда он смотрел на нее. Она никогда раньше не отводила глаз. Сегодня она была в черном платье, усыпанном блестками. Оно заканчивалось гораздо выше колен. Волосы были собраны и уложены. На шею она надела колье с небольшим слоником.
– До восьми еще много времени, – заметил Дронго, – и мне нужно с вами переговорить.
– Входите, – пожала она плечами, впуская его в номер, – извините, что у меня беспорядок. Мне не положены такие апартаменты, какие выделяют известным режиссерам. И не положены такие большие кровати.
На кровати были разбросаны ее вещи, в том числе и нижнее белье. Она взяла покрывало и просто накрыла весь этот беспорядок. Затем уселась в кресло, указав ему на стул.
– Только быстро, иначе я действительно опоздаю на ужин, – сказала она, и он снова почувствовал эту неуверенность в голосе. Она точно знала, зачем он пришел. В этом он был теперь убежден.
– Вы слышали, что случилось в нашем отеле? – спросил Дронго.
– В этом отеле за два дня произошло столько событий, сколько в других не происходит и за два года, – усмехнулась она. – Вы курите? У вас есть сигареты?
– Нет, – ответил Дронго, – простите, но я не курю.
– Бросили? А у меня никак не получается.
– Нет. Просто никогда раньше не курил.
– Как это никогда? Никогда в жизни?
– Да. Никогда в жизни. Не выкурил за всю жизнь ни одной сигареты. Вы очень ловко увели меня в сторону от основной темы разговора. Итак, вы ничего не знаете и ничего не слышали?
– Тогда объясните, что именно я должна знать или слышать?
– Убийство, которое произошло в отеле примерно час или полтора назад, – он смотрел ей в глаза.
Зрачки у нее немного расширились. Но она изумительно держала себя в руках.
– Убийство? – спросила она несколько деревянным голосом, словно не зная, как именно реагировать на его слова. – В нашем отеле? Уже успели?
– Почему вы не спрашиваете, кого именно убили?
– Я должна спросить? Надеюсь, никого из моих знакомых?
– Именно так, – ей было трудно выдерживать его взгляд. Она отвела глаза и вдруг вскочила со стула.
– Не пытайтесь устраивать здесь сеанс гипноза, – крикнула она, – я ничего не знаю и никого не убивала. А вы приходите в мой номер, садитесь в кресло и говорите тоном прокурора. Мне ничего не известно.
– Весь отель уже знает про убийство, которое было совершено на девятом этаже.
– А я не имею отношения к вашему отелю.
– Сядьте, – попросил Дронго таким тоном, что она невольно подчинилась. Юбка пошла наверх, у нее действительно были очень красивые ноги. Нужно обладать выдержкой, чтобы смотреть ей в глаза, а не на ее ноги. Она, очевидно, тоже поняла свою силу и его слабость, когда он отвел взгляд от ее задравшейся юбки и длинных ног. И она усмехнулась, довольная собой. Во все времена мужчинам трудно было устоять перед женским очарованием.
– Вам даже не интересно, кого убили? – спросил Дронго, делая определенное усилие, чтобы вернуть разговор в нужное русло.
– Нет. Мне абсолютно наплевать. Я женщина, и мне интересны умные и состоявшиеся мужчины.
– Вы еще и журналистка.
– Это – во вторую очередь. И не нужно мне напоминать о моих профессиональных обязанностях. Вы не мой шеф-редактор, и я не обязана готовить для вас ежедневную колонку.
– Убили немецкого журналиста Питера Зегера, – сказал Дронго, глядя ей в глаза.
Спокойная реакция уверенной в себе женщины. Она явно знала об этом убийстве. Он ее не удивил.
– Вы знали об этом?
– Нет. Откуда я могла узнать? Убили герра Зегера? Какая жалость. Хотя он никому из наших не нравился. Вечно угрюмый, мрачный, малоразговорчивый тип. С такой постоянно небритой физиономией. Есть мужчины, которые считают, что это придает им сексуальный шарм. И они бреются раз в несколько дней. По-моему, это глупо. Такие мужчины выглядят как обычные грязнули, не умеющие за собой ухаживать.
– Я стараюсь бриться ежедневно.
– Это заметно. И парфюм у вас очень хороший.
– Простите, но мы говорим не о моем парфюме. Об убийстве Питера Зегера.
– Я не понимаю, почему мы вообще о нем говорим. Он не был ни моим близким другом, ни моим знакомым, ни моим коллегой. Такое дальнее знакомство. Виделись несколько раз. Почему я должна плакать и рвать на себе волосы из-за убийства этого немца? И самое главное, мне непонятно, почему вы пришли с этим ко мне. Неужели вы действительно считаете меня убийцей?
– Я пришел узнать все, что вы можете рассказать об этом убийстве.
– И напрасно потеряли время. Мне приятно принимать вас у себя в номере, хотя он явно не предназначен для приема гостей. Но я вам ничего больше сказать не могу.
– Вы ничего не можете вспомнить?
– Ничего. Я видела его вчера на банкете. Сегодня мы с ним не виделись. Это абсолютно точно. Мне кажется, что вы должны помнить. Сегодня сразу после завтрака я уехала на экскурсию вместе с господами Мовсани и Хитченсом, и меня не было весь день в отеле.
– Потом вы вернулись и направились в свой номер.
– Все правильно.
– А примерно в половине седьмого вы снова оказались в номере господина Мовсани.
– Это он вам об этом сказал?
– Нет. И вы прекрасно знаете, что он не мог мне этого сказать.
– Неужели стал таким скромным? – она всплеснула руками, и юбка задралась еще немного вверх. Это было уже почти неприлично, но он сделал определенное усилие, чтобы смотреть ей только в глаза. Она тоже чувствовала в нем эту слабость и ловко ею пользовалась.
– В это время он сидел вместе со мной в баре нашего отеля, – пояснил Дронго. – А теперь расскажите мне, что вы увидели в его номере и зачем туда вернулись.
– Оставила заколку на столе в гостиной, – спокойно пояснила она, – вот она, видите, я надела ее на свои волосы. Очень хорошая заколка. Фирма "Александер" в Париже.
– Знаю, – кивнул Дронго, – на улице Фобур сен-Оноре.
– Браво. Вы действительно человек, разбирающийся в современной моде. Я зашла за этой заколкой и взяла ее. Затем ушла. Вы довольны?
– А как вы вошли, если дверь была закрыта и самого хозяина не было в номере?
– Дверь была открыта.
– И, уходя, вы ее закрыли?
– Зачем? Я оставила ее открытой. Как и раньше.
– И вы ничего не видели?
– Нет, ничего. Извините, но мне кажется, что вы повторяетесь. Я действительно ничего не знаю. И мне нечего вам сказать. Если бы я могла сообщить вам хоть какие-нибудь сведения о погибшем, я бы обязательно рассказала вам, кто именно дал ему по голове. Но я этого не знаю. Извините меня, но мне кажется, что вам лучше уйти. В другое время и при других обстоятельствах я бы с удовольствием вас приняла. И в своем номере тоже. Но только не сегодня.
– Мовсани не придет на ужин. Он вообще собирается сразу уехать в аэропорт.
– Это его право. Если он боится, то пусть уезжает. А я собираюсь идти на ужин. Что-нибудь еще?
– Нет. Все понятно. Вы зашли и забрали свою заколку, которая лежала на столе. Все правильно?
– Верно, – она даже улыбнулась ему.
– Только одно маленькое обстоятельство, – улыбнулся он в ответ, – я был там за несколько минут до вашего появления. Никакой заколки на столе не было. Она, возможно, осталась в ванной комнате, куда вам следовало пройти через спальную. Но в гостиной ее не было, иначе я бы заметил.
Улыбка сползла с ее лица.
– Значит, вы не заметили, – злым голосом ответила Сада Анвар, – вы в последнее время проявляете удивительную беспечность, господин эксперт. Наверно, вы просто ее не заметили. Надеюсь, что мы закончили с вашими вопросами. Или вам интересно, как именно я провела сегодняшнюю ночь, и об этом вы тоже будете меня спрашивать?
– Не буду, – ответил Дронго, – точно знаю, что было не очень интересно.
– Вы хам. Убирайтесь отсюда, – разозлилась она.
Он поднялся. Сделал два шага по направлению к дверям. И неожиданно обернулся.
– Последний вопрос, – сказал Дронго, глядя ей в глаза, – откуда вы узнали, что его убили, ударив по голове? Ведь в разговоре с вами я ни разу об этом не упомянул.
Она открыла рот, чтобы ответить, и не нашла, что именно сказать. И чем больше длилось это молчание, тем более испуганным и встревоженным делалось выражение ее лица.
Глава девятнадцатая
– Вы слишком долго молчите, – произнес в этой звенящей тишине Дронго, – не удивляйтесь, что вы выдали себя. Рано или поздно это должно было случиться. Любой опытный следователь скажет вам, что лгать беспрерывно почти невозможно. Нужно выстроить идеальную защиту, которую все равно можно пробить. Такие азы преподают во всех высших учебных заведениях. Лгать вообще сложно, одному очень сложно, двоим почти невозможно.
– Не считайте, что поймали меня. Я сказала это просто так, фигурально выражаясь. Имею в виду, что его прибили. Я не знала точно, что его ударили по голове.
– Вы точно знали, как его убили, – возразил Дронго, – и знаете. почему? Ваша заколка была в ванной комнате. Если бы она была в гостиной, я бы наверняка запомнил. В тот момент, когда вы появились в коридоре, наш знакомый режиссер сидел со мной в баре. Это могут подтвердить двое сотрудников охраны, находившихся в коридоре, и я, с которым он вместе сидел и никуда не отлучался. Вас пропустили в его номер как хорошую знакомую Мовсани. Они уже знали, что вы провели там ночь и были с ним весь день. Такие новости быстро расходятся. Вы вошли в номер. Дверь была открыта. Прошли в ванную комнату и в спальной увидели убитого. Вы не испугались, не закричали. Вы ведь из Боснии, и опыт прежней жизни должен был сказаться. Особенно когда шли ожесточенные бои вокруг Сараево. Смерть, трупы, война – вы видели и это в своей жизни. Увидев убитого, вы постарались спокойно прореагировать. Забрали свою заколку от фирмы "Александер" и также спокойно вышли из номера, даже не закрыв за собой дверь. И знаете, почему? Вам было важно оставить все таким, каким это было до вас. Самое интересное, что сразу за вами туда вошел Омар Лятиф, тот самый турецкий журналист, с которым вы сюда прилетели. Но в отличие от вас, он не входил ни в спальную, ни в ванную комнаты и поэтому не мог видеть убитого. Так вот, уходя, он закрыл дверь. Защелкнул ее. Небольшая разница в вашем поведении и в его. Но она очень характерна. Вы меня понимаете. И учтите, что это только пока моя версия. У следователя может быть совсем иная версия. Ведь дверь в номер господина Хитченса была закрыта с другой стороны.
– Что вы хотите этим сказать? – ледяным тоном спросила она.
– Вы были последней, кто туда входил. И вы прошли в спальную, ведь Омар Лятиф туда не заходил. Возможно, между вами началась ссора и в порыве ярости вы ударили своего коллегу по голове. Такую версию вполне может выдвинуть следователь, чтобы объяснить, каким образом был убит Питер Зегер.
– Вы сошли с ума, – тихо сказала она, – я его не убивала.
– Но вы его видели?
– Да, – крикнула она, – идите вы к черту! Дайте мне сигарету. Ах, да, вы же не курите. Такой положительный тип со всех сторон. Наверно, не пьете и никогда не изменяете своей жене. Хотя я помню, что тогда вы ей изменяли. Нет, на роль праведника вы явно не годитесь. Интересно, сколько человек вы лично отправили в тюрьму? Пятерых, десятерых, сто, пятьсот, тысячу?
– Я пытаюсь помочь людям, когда разоблачаю преступников, – возразил Дронго.
– Только не нужно ничего мне говорить, – поморщилась она, – вы ведь известный частный эксперт. За деньги богачей ловите несчастных воров, которые пытаются залезть к ним в карман. И еще пытаетесь рядиться в тогу моралиста.
– Воров я действительно ловлю, – согласился Дронго, – но вместе с ними пытаюсь разоблачать убийц, маньяков, опасных террористов, растлителей и торговцев наркотиками. Я не считал, сколько именно преступников отправил за решетку или даже на другой свет, но точно знаю, что мир стал немного лучше именно в результате моей деятельности. И не вам меня укорять, госпожа Сада Анвар. Если бы сегодня на моем месте был другой следователь, вы бы его просто обманули. И тогда главными подозреваемыми стали бы абсолютно невиновные люди – ваш коллега Омар Лятиф или английский контрразведчик Стивен Хитченс.
– А кто, по-вашему, его убил? – недобро усмехнулась она. – Он и убил. В этом можете не сомневаться.
– Почему вы так решили?
– Я же не дура. Итак, все понятно. Когда я пришла туда, Мовсани сидел с вами в баре. Значит, он отпадает. Мне действительно сказали, что он ушел. Остается только Хитченс. Он был в своем номере. Наверно, перед тем, как я там появилась, он увидел Зегера и принял такое решение. А может, ему приказали. Зегер был известным радикалом, и наверняка англичане решили его устранить, чтобы помешать возможным контактам Мовсани с этим журналистом. Вот вам и вся тайная история. Хитченс его убил и ушел в свой номер. Он не думал, что я там появлюсь. Я увидела Зегера. Вы правы. Я была совсем молодой, когда у нас началась гражданская война. И я видела трупы на улицах наших городов. Более того, я видела, как убили моего отца. У меня на глазах. И знаю, что кровь обычно застывает за несколько минут. Когда я вошла туда, его кровь была еще красной, она расплывалась по ковру. Значит, его убили буквально перед моим приходом. И никого, кроме Хитченса, там не было. Он специалист по таким вопросам.
– Зачем ему использовать этот торшер? – спросил Дронго. – У него было с собой оружие. И если бы он по-настоящему захотел, он бы просто выбросил Зегера из окна. Потом можно было объяснить это самоубийством или случайным падением. Зачем ему устраивать такое показательное убийство?
– Как показательная казнь, – возразила она, – неужели вы ничего не поняли? Знаете, почему я совсем молодой девочкой вышла за человека, который был старше моего деда? Чтобы убраться поскорее из нашего ада. Чтобы забыть обо всем и сбежать в страну, где в девять часов вечера все засыпали, а цветы росли прямо под окнами. И никто не стрелял. Никто не бросал в ваш дом гранаты и не пытался сжечь вашу семью из огнемета. Но все мы, живущие в Сараево и вокруг него, точно знали, что виноваты не сербы, не хорваты и не мусульмане. Во всем виноваты большие державы, которые натравливали нас друг на друга. За каждым преступлением так или иначе будет стоять политика, будь она проклята. Будут стоять интересы того или иного государства. Я считаю, что в данном случае это Англия. Можете думать все, что хотите, но я такая стерва. Знаете, я заметила одну особенность. Мужчинам нравятся абсолютные дуры. Как только женщина начинает проявлять хоть немного самостоятельности или просто отказывает очередному самцу при первом свидании, ее сразу считают законченной стервой и сукой. Наверно, они так успокаивают свое мужское самолюбие. Только ведь дурой оставаться сложно. Рано или поздно нужно взрослеть.
Она открыла свою сумочку, достала пустую пачку сигарет и раздраженно отбросила ее в сторону.
– Нужно будет заказать сигареты в номер, – зло сказала Сада Анвар. – Так вот, я действительно прошла в спальную и увидела погибшего. Я видела, как кровь хлестала из его раны. Он был уже мертв, и я не могла ему ничем помочь. Нужно было решать, что именно мне делать. Кричать и звать на помощь? Конечно, прибегут люди, будет большой скандал. Но потом меня несколько месяцев продержат в вашей стране и не разрешат отсюда уехать. Если даже не в качестве главной подозреваемой, то в качестве главной свидетельницы. У меня нет даже английского гражданства, только вид на жительство. Первый муж не дал мне немецкого гражданства, мы довольно быстро развелись. Второй оформил мне венгерское гражданство, но кому оно нужно. А третий ничего не успел оформить, сразу отправился в тюрьму. И с таким "счастьем" я должна была поднять шум, чтобы собрались полицейские. Они бы сразу вспомнили про моего мужа, арестованного за наркотики. И боюсь, что ваш «справедливый» суд сразу бы вынес мне приговор. Оставаться в вашей стране на долгий срок я вообще не планировала. Все это пронеслось в моей голове, когда я стояла над погибшим. Поэтому я взяла свою заколку и ушла. Пусть остальные разбираются. Я ничего не видела и ничего не знаю. Даже если меня начнут пытать, я больше ничего не скажу. Заколка лежала на столе в гостиной. Я взяла ее и ушла. И никто в целом мире, кроме вас, не сможет мне ничего доказать.
Дронго молчал. Он смотрел на нее и молчал.
– Не нужно так долго молчать, – крикнула она, – это раздражает сильнее, чем ваши слова. Скажите, что я стерва, что я умею устраиваться, что я расчетливая сука. И все будет правильно. Но я его не убивала.
– Вы понимаете, в каком сложном положении вы оказались. У господина Хитченса есть дипломатический паспорт и дипломатический иммунитет против любого судебного или прокурорского преследования. Максимум, что могут сделать власти, это выслать его из страны, – заметил Дронго.
– Все правильно, – сказала она с непонятным внутренним ожесточением, – у них есть все: дипломатический иммунитет, поддержка государства, большие деньги, гигантские авианосцы, грозные бомбардировщики. У них есть все, а у нас нет ничего.
– Хватит. Можно подумать, что вы бедствуете. Судя по вашим нарядам и сумкам, я бы так не сказал.
– Остатки былой роскоши, – усмехнулась Сада Анвар, – после второго мужа, который тоже был намного старше меня, я дала себе слово, что в третий раз выйду замуж по любви. Хотелось такого большого, светлого и чистого чувства. Хотелось рожать детей и иметь большую семью. Из четверых моих братьев трое погибли в той проклятой гражданской войне. Вы слышали о Подорице?
Он молча кивнул.
– Трое из четверых, – повторила она, – и я решила, что в третий раз все будет иначе. Но получилось еще хуже. Нет, я его действительно любила. Только он любил деньги и свою жизнь еще больше, чем меня. Вот так все и закончилось. И с тех пор я стала другим человеком. Теперь я точно знаю, что в этой жизни нужно успеть взять все, что можно. Взять здесь и сейчас, не надеясь на завтра. Думаете, что я отправилась в кровать Мовсани просто так?
Его интервью произведет сенсацию в мире. Он мне все рассказал. Фетву объявили за его безобидный фильм, в котором не было ничего против ислама. Этот тип, который вынес фетву, был личным врагом его семьи. Можете себе представить? Потом совет улемов отменил фетву и потребовал от священнослужителя, нарушившего правила поведения, покаяния и отставки. Но в мире по-прежнему считают Мовсани этаким борцом с иранским режимом. Хотя фетва давно отменена, никто не даст за его голову и пяти долларов. Но ему нравятся эта загадочность, эта охрана, которая придает ему такую важность, положение гонимого и обреченного. Его везде принимают как второго Салмана Рушди, хотя все это неправда. Но иначе никто бы даже не вспомнил, что есть такой режиссер – Хусейн Мовсани. Вы видели его фильмы? Я видела, ничего особенного. Каждый человек точно знает в душе, чего он стоит. Можно обманывать весь мир, но себя обмануть невозможно. И Мовсани точно знает, что он не дотягивает до уровня Кияростами или Фархади, но благодаря славе приговоренного к смерти творческого деятеля он еще может выжать немного денег из своих спонсоров, быть интересным журналам и газетам, пользоваться благами английской цивилизации. И он точно знает, что обречен. Рано или поздно даже англичане поймут, что имеют дело с пустышкой, с лжецом, которого приняли за важную фигуру, с обычным мошенником, который уже больше никогда и ничего путного не снимет. В его первых картинах была жизнь, поэтому он и получил свои номинации. В его последней картине жизни нет. Это обычный лубок по Кустурицу, который Мовсани явно не удался. Вот вам и вся правда.
– А почему вы считаете, что убийцей был Хитченс?
– Вы должны знать, что именно писал Зегер, и его взгляды на жизнь. Когда сегодня мы были на совместной экскурсии, он позвонил Мовсани, и я видела, как тот нервничает. На это обратил внимание и Хитченс. Он дважды спросил у Мовсани, почему тот переживает. Мовсани долго о чем-то ему рассказывал. Они отошли в сторону, и я не слышала их разговора. Но я точно знала, что до этого Мовсани звонил именно Питер Зегер. Возможно, он пожаловался, и Хитченс передал его слова по цепочке. Вот тогда они и приняли решение устранить немецкого журналиста. Нужно было обеспечить алиби самому Мовсани, поэтому его отправили вместе с вами. Кто еще может обеспечить алиби известному режиссеру, если не самый известный эксперт в мире. Я вас не хвалю, я помню, что про вас мне говорили в Италии.
Хитченс подождал, пока все уйдут, вошел в номер и нанес удар по голове. Затем наверняка вытер свои отпечатки пальцев и ушел в свой номер, закрывшись изнутри. Вот и все. Я понимаю, что вы его не посадите в тюрьму, но все равно хорошо, что я вам рассказала. Иначе это было бы нечестно. Вы действительно могли подумать, что это я могла убить Питера или мой турецкий коллега Омар Лятиф, который, по-моему, и мухи никогда не обидит.
– Ясно, – кивнул Дронго, – мне многое становится понятным. Кажется, уже девятый час. Вы опоздаете на ужин.
– Я уже не пойду. Не смогу сидеть за одним столом с этим невозмутимым убийцей Хитченсом. Будет лучше, если я закажу себе ужин в номер. Да и они, наверно, не пойдут. Им сейчас не до ужина.
Он кивнул на прощание, выходя из ее номера. Теперь все вставало на свои места. Он поднялся на девятый этаж. Там уже работала целая группа экспертов. Приехал заместитель прокурора республики, курирующий следствие. Прибыли два заместителя министра внутренних дел, первый заместитель министра национальной безопасности. К счастью, журналистов пока не было. Дронго протиснулся по коридору и увидел красного от волнения генерала полиции, который рассказывал каждому о происшедшем здесь невероятном убийстве. Увидев Дронго, он радостно показал в его сторону: «Вот он все слышал».
Один из заместителей министра внутренних дел повернулся к Дронго.
– Вы все знаете? Можете рассказать?
– Конечно. Я был в коридоре, когда убитый просил о помощи. Можно, я войду туда и спрошу у экспертов, что они нашли?
– Входите, – разрешил заместитель министра.
Дронго вошел в комнату, подошел к одному из экспертов, проверявших отпечатки пальцев.
– Что-нибудь есть?
– Везде полно всяких отпечатков, – ответил тот, – но на самом торшере ничего. Кто-то вытер все отпечатки. Даже на кнопке включателя.
– Понятно, – он вышел из номера. Подошел к генералу полиции.
– Привезли то, что я просил? – уточнил он.
– Не сейчас. Вы с ума сошли. Не видите, сколько здесь начальства? – шепотом спросил генерал полиции. Он начал понимать, что это убийство может стать новым толчком в его карьере или сбросить его со служебной лестницы навсегда.
– Привезли или нет? – снова спросил Дронго.
– Привезли, привезли, – зло прошептал генерал полиции, – идите по коридору до конца. Он сидит там и вас ждет. Но учтите, что это абсолютно незаконно. У вас будут большие неприятности. Мы изъяли их без представителя германского посольства.
– Это уже моя проблема, – твердо ответил Дронго.
Ровно через полчаса он подошел к генералу полиции.
– Все, – сказал он устало, – расследование завершено. Я знаю, кто убийца.
– Что нам делать? – обрадовался генерал полиции. Он готов был расцеловать этого человека, которого недавно презирал и не очень жаловал.
– Соберите всех в зале ресторана. Я расскажу, как это произошло, – предложил Дронго.
Глава двадцатая
Они собрались все вместе. Пришел Хусейн Мовсани, который уселся в кресло. За его спиной расположился Хитченс. Он все время смотрел на часы, ведь в пять часов утра они должны были успеть в аэропорт. Омар Лятиф устроился на стуле, зябко поеживаясь, словно ожидая неприятностей. Приехала Зема, которая ушла с ужина для журналистов, чтобы присутствовать при разоблачении убийцы. Из своего номера спустился Александр Нахимсон, которому было интересно узнать, чем все закончится. Генерал полиции испуганно смотрел, как в зал проходят сразу два заместителя министра внутренних дел, заместитель прокурора республики, первый заместитель министра национальной безопасности. Здесь же находились сотрудники немецкого посольства и приехавшие вместе со Слейтером двое сотрудников посольства Великобритании. Последними приехали Вагиф Бабаев, Рафик Гусейнов и Лала, которых послал глава кинофестиваля, чтобы узнать обо всем от них.
– Если этот эксперт что-нибудь напутает, я его убью, – испуганно подумал генерал полиции.
Все ждали, что скажет Дронго. Он оглядел присутствующих и начал свой невеселый монолог.
– Меня попросили об охране известного режиссера Хусейна Мовсани, чтобы приехать сюда и стать главным консультантом по безопасности. Я решил принять приглашение. Уже тогда я знал, что наш уважаемый режиссер обеспечен охраной одного из лучших подразделений английской контрразведки в лице офицера Стивена Хитченса. И когда я прибыл сюда, то по своим каналам узнал еще много интересного. Оказалось, что за визитом Мовсани пристально следят не только кинематографисты, но и дипломаты, разведчики, контрразведчики, политики, журналисты. Одним словом, его визит превратился в настоящее политическое шоу, через которое мы должны были пройти на этом фестивале.
Но, по моим сведениям, фетва в отношении Мовсани была отменена, а денежное вознаграждение уже никто не собирался выплачивать. Однако все это были пока одни слова, ведь приехавший гость обеспечивался особой охраной английского государства.
Один из сотрудников посольства сел за спиной Хитченса, чтобы переводить ему слова Дронго. Остальные понимали его без переводчиков.
– Итак, я обратил внимание на некоторые странности поведения приехавшего гостя, – продолжал Дронго, – он сообщил мне, что знаком с немецким журналистом Питером Зегером только через Интернет. А когда должно было состояться интервью, он вдруг вспомнил, что лично с ним знаком и обо всем договаривался заранее. И я задал себе вопрос, зачем уважаемому режиссеру меня обманывать? Может, потому, что он не хотел выдавать факта своего знакомства с Питером Зегером? В ночь появления Мовсани и Хитченса в отеле "Европа" здесь находился Питер Зегер. Учитывая, что организаторы кинофестиваля достаточно профессионально относились к своим обязанностям, они не афишировали заранее, где будет проживать их гость со своим телохранителем, и тем более не говорили об этом журналистам. Но Питер Зегер узнал об этом каким-то неведомым нам образом. Более того, он находился в отеле не один, а беседовал с человеком, похожим на представителя Ирана.
– Откуда вы это знаете? – спросил один из присутствующих заместителей министра внутренних дел.
– Их видел турецкий журналист Омар Лятиф, который сейчас присутствует в этом зале, – показал Дронго, – и он рассказал мне об этом. Затем я обратил внимание на желание Мовсани не просто увидеться с Питером Зегером, а провести с ним беседу один на один. И это учитывая то обстоятельство, что в полдень, когда мы поехали на встречу с министром культуры, нашелся фанатик, который выстрелил в Мовсани из обреза. И тогда я спросил: кто есть господин Мовсани? Либо он выдающийся человек, которому не страшны никакие угрозы, либо встреча с Питером Зегером настолько важна, что ради нее можно пренебречь вопросами безопасности, тем более через несколько часов после покушения. А ведь Зегер был ночью с представителем Ирана. Самое поразительное, что, встречаясь с азербайджанским журналистом Мир-Шаином, господин Мовсани имел при себе охрану.
– Напрасно он был так уверен в себе. От Мир-Шаина нужно иметь трех охранников, – сказал кто-то из чиновников, и все весело рассмеялись.
– Я продолжаю, – сказал Дронго, – еще один интересный факт. Когда Зегер появился в номере Мовсани, он даже не спросил про нас, ведь там нас было трое. Я и двое англичан. Господа Хитченс и Слейтер. Он был абсолютно уверен, что Мовсани выпроводит нас и будет беседовать с ним один на один.
– Мне непонятна ваша позиция, господин Дронго, – строго произнес Мовсани, – к чему вы клоните?
– Сейчас поясню. Итак, они встретились, и Мовсани согласился дать интервью. Но на следующий день Зегер снова позвонил Мовсани, и тот был явно расстроен. Это видела Сада Анвар, которая была с ними целый день. Хитченс тоже обратил внимание на поведение своего подопечного, и тот попытался объяснить ему, почему он так волнуется. Не знаю, что именно говорил Мовсани. Но когда они поехали на обед, он, зная тонкости азербайджанской кухни, все время доливал айран своему телохранителю. Явно не привыкший к подобным нагрузкам, Хитченс заперся в своей ванной комнате, простите меня за такие подробности. На этом и был построен расчет Мовсани. Интересно, что ночью во время банкета я пытался побеседовать с Питером Зегером, но профессиональный журналист, для которого любое интервью, любой разговор могут стать темой для статьи или интервью, наотрез отказался со мной говорить.
Вечером после приезда Питер Зегер по договоренности с Мовсани вошел в номер Хитченса. Тот был в ванной комнате и ничего не слышал. Они прошли в номер Мовсани, где между ними, возможно, произошла ссора или размолвка. В какой-то момент нервы Мовсани не выдержали, и он, подняв тяжелый торшер, опустил его на голову своего собеседника. Хотя я полагаю, что убийство готовилось заранее.
– Что за чушь? – крикнул Мовсани. – О чем вы говорите?
– Успокойтесь и слушайте дальше. Мовсани нанес удар и вышел через номер Хитченса, закрыв дверь с его стороны. Его собственная дверь оставалась открытой, ведь он думал вернуться уже вместе со мной, чтобы я мог обеспечить ему абсолютное алиби. Но он не рассчитал, что там появятся еще двое свидетелей: Сада Анвар и Омар Лятиф. Мовсани спустился вниз и встретился со мной в баре. Он все время смотрел на часы, рассчитывая, когда лучше подняться.
В это время в его номер вошла Сада Анвар, которую пропустили охранники. Она прошла в ванную и увидела тело убитого. Женщина поняла, что убийство было совершено совсем недавно. Кровь была еще свежей. Она забрала свою заколку и ушла, не закрыв дверь. Сразу следом за ней появился Омар Лятиф. В отличие от Сады, он не стал входить в спальную комнату. Подождав немного в гостиной и постучавшись в запертую дверь, разделявшую номера, он ушел, но на этот раз закрыл за собой дверь. Когда мы поднялись, раздались якобы крики Питера. У меня, конечно, не идеальный музыкальный слух, но мне показалось, что это кричал не Питер. Очевидно, наш режиссер решил использовать какую-то аппаратуру, спрятанную в своем номере, чтобы обеспечить себя абсолютным алиби. Возможно даже, что таким необычным образом он хотел и подставить Хитченса. Ведь услышав крики, Хитченс должен был вбежать в комнату, где произошло убийство, а сразу за ним могли войти и мы. Поэтому дверь он оставил открытой. Но Омар Лятиф ее закрыл. Я помню, как мы подбежали к дверям, и Мовсани дернул ее, уверенный, что она должна быть открыта. Все пошло немного не по плану. Хитченс задержался в ванной больше обычного, а дверь оказалась закрытой.
Когда мы подходили в дверям, Мовсани сунул руки в карманы. Я думаю, что там был пульт, с помощью которого он включал свою аппаратуру. Дверь была закрыта, и я видел, как он удивился. Что было потом, вы все знаете. Мовсани оказался единственным человеком вне подозрений. Но я ведь эксперт по преступности и могу засвидетельствовать, что когда мы вбежали в спальную, на полу находился убитый человек, кровь которого уже высохла и превратилась в темную корочку. Так не бывает, когда человека убивают несколько секунд назад. Это была ошибка Мовсани.
– Но зачем? Зачем господину Мовсани убивать этого журналиста? – не выдержал Слейтер. – У вас опять какие-то дикие теории, господин Дронго.
– Это не теории. Я полагаю, что Питер Зегер сумел точно выяснить, что режиссер Хусейн Мовсани является вымышленной фигурой в кинематографическом мире. Конечно, он снимал свои фильмы и даже получал номинации за картины, снятые в молодые годы. Но все это давно прошло. Чтобы привлечь к себе внимание, ему нужен был статус обреченного изгнанника, и здесь ему очень помог один из высших священнослужителей Ирана, который оказался личным врагом их семьи. В ответ на фильм он объявил свою фетву и назначил награду в два миллиона долларов за голову Мовсани. Но в иранском руководстве отлично сознавали, что второй приговор творческому деятелю, да еще с подобной наградой, окончательно подорвет все шансы Ирана считаться цивилизованным государством. Отменить фетву, вынесенную Салману Рушди, они не могли, ведь ее вынес сам основатель государства Аятолла Хомейни. А вот отменить фетву в отношении Хусейна Мовсани они могли, что и сделали, заодно отменив и награду за его голову. Именно этим объясняется такая смелость нашего друга, решившего приехать на фестиваль в южный город. И его решение остаться здесь, несмотря на два выстрела из обреза Рагима Велиева, который наверняка не связан ни с какими спецслужбами, а действовал только в силу своего темного подсознания. Мовсани давно готов был к сотрудничеству со своей бывшей родиной и требовал полной отмены всех возможных санкций против него.
– Это неправда, – закричал Мовсани.
– Это правда, – услышали они женский голос. Все повернулись в ту сторону, где на пороге стояла Сада Анвар. Она стерла косметику и как будто сразу постарела на несколько лет. Увидев ее, Мовсани замер, не решаясь больше ничего сказать.
– У вас нет доказательств, – рассудительно сказал кто-то из высоких чиновников, – все это ваши наблюдения, которые не являются доказательствами.
– Вы не имеете права обвинять нашего гражданина, базируясь только на показаниях вот этой особы, – показал в сторону Сады Анвар поднявшийся с места Слейтер. – Я думаю, госпожа Анвар, что наши издания еще рассмотрят вопрос о сотрудничестве с вами. Если вы можете безосновательно обвинять нашего гражданина в совершении тяжкого преступления, то должны будете ответить за это в английском суде. Помните об этом.
– У меня есть доказательство, – сказал Дронго, доставая магнитофон. – Дело в том, что Зегер, пришедший на интервью с Мовсани, должен был выключить свой магнитофон, так как никакого интервью, собственно, и не было. Ведь они говорили совсем о другом. Но Зегер записал этот разговор на второй магнитофон, и теперь все могут его услышать.
Он достал магнитофон и включил его. И все услышали голос Питера Зегера.
– А теперь, господин Мовсани, мы побеседуем об интересующих нас вопросах. Если разрешите, я начну с главного…
– Хватит, – закричал Мовсани, вскакивая со своего места, – никто не давал вам права надо мной издеваться! Да, это я его убил! Он все пытался вытащить из меня все эти подробности отмененной фетвы. Ему рассказали об этом, и он собирался все напечатать. Это я его убил. И убью каждого, кто попытается меня обвинять. Хватит надо мной издеваться.
Дронго видел, как переглянулись Слейтер и Хитченс.
– Господин прокурор, – обратился Дронго к присутствующему в зале заместителю прокурора республики, – насколько я знаю, у господина Мовсани нет дипломатического паспорта. У него паспорт гражданина Великобритании. И на этом основании вы можете его временно задержать, а затем предъявить ему обвинение в убийстве немецкого гражданина Питера Зегера.
– Мы потребуем депортации нашего гражданина на родину, – сразу крикнул Слейтер, – он может отбывать наказание и в нашей стране, согласно договоренностям между нашими странами.
Что-то крикнул немецкий дипломат. Все поднялись, закричав одновременно. Хитченс с каким-то необыкновенным презрением смотрел на Мовсани, словно спрашивая, каким образом ему могли доверить миссию по охране такого ничтожества. Зема протиснулась к Дронго.
– Получается, что он убийца, – торопливо произнесла она, – какой ужас. Даже не представляю, что теперь напишут наши газеты.
Дронго держал в руках магнитофон. Неожиданно наступила тишина. Все слушали хриплый шорох магнитофона. Конечно, Зегер все отключил и ничего не записал. Но после признания Мовсани это уже не имело ровным счетом никакого значения. Хриплый шум пустой магнитофонной ленты звучал приговором режиссеру Мовсани.
Эпилог
Через несколько дней в кабинете министра культуры раздался телефонный звонок. Это был звонок того самого телефона кремового цвета, по которому могли звонить только очень важные лица. Он был в кабинете один и поэтому быстро взял трубку.
– Добрый день, – услышал он характерный нежно-ласковый голос дамы.
– Добрый день, – быстро произнес он.
– Вы знаете, что произошло? – высоким фальцетом спросила она, – наш всемирно известный гость оказался просто мошенником. И не просто мошенником, а еще и убийцей. И мы принимали такого типа как самого почетного гостя нашего кинофестиваля. Я думаю, что нам нужно сделать выводы.
– Обязательно.
– Вы подумайте над этим. И еще мне рассказали, что там очень активно проявил себе какой-то наш бывший земляк с такой характерной кличкой "Думба" или "Друнга".
– Дронго, – подсказал министр.
– Да, наверно, Дронго. Может, он и хороший специалист, я не хочу ничего решать, но лучше, если такие типы будут работать в других местах. Нам не нужны лишние осложнения. Вы знаете, что посольство Великобритании подало официальный протест. Теперь Германия тоже подает протест. Иран заявил, что не имеет к этим событиям никакого отношения. Нужно сделать так, чтобы этот Дронго больше никогда не появлялся у нас. Ни на кинофестивалях, ни в качестве любого другого официального лица. Пусть приезжает как частное лицо. Так будет лучше для всех, в том числе и для него.
|
|
