|
В учебнике 50-х годов для старшеклассников я читал, что роман Мехти Гусейна «Апшерон» за сравнительно короткое время был переведен на двадцать семь иностранных языков. Через год после выхода романа в свет Мехти Гусейну была присуждена Сталинская премия. Тогда писателю только исполнилось сорок лет.
Родившийся в семье сельского учителя, получивший начальное образование, он продолжил его в Казахской семинарии. В восемнадцать лет М. Гусейн опубликовал свой первый рассказ «Стрижка овец» в газете «Ени фикир» («Новая мысль»), издававшейся в Тифлисе. Переехав с семьей в Баку, он окончил здесь педтехникум, затем историческое отделение педагогического факультета Азгосуниверситета (ныне БГУ); тогда же (1930-34 годы) он написал рассказы «Великие воды», «Хавер», первые две части романа-трилогии «Половодье», монографию о жизни и творчестве М.П.Вагифа, издал сборник статей «Литературные баталии»; о его кипучей и многомерной деятельности говорит то, что он одновременно успешно вел работу как ответственный секретарь оргкомитета Союза писателей Азербайджана и в двадцатипятилетнем возрасте был делегирован на первый Всесоюзный съезд писателей. Но все это не стало поводом для самоуспокоения; он был полон жажды знаний, более глубокого постижения мира литературы и искусства, это стремление привело его в Москву на курсы киносценаристов при Государственном институте кинематографии. Высокий профессионализм и широкая эрудиция в сочетании с талантом, пытливым умом, недюжинным трудолюбием, гражданской и общественной активностью выдвинули Мехти Гусейна в ряды ведущих фигур азербайджанской литературы и общесоюзной литературной жизни.
Пространство его творческих воплощений ширилось, охватывая страницы национальной истории (пьесы «Низами», «Джаваншир», киносценарии «Поэт», «Фатали-хан» – в соавторстве с Энвером Мамедханлы), революционной борьбы (роман и сценарий «Утро»), коллективизации (повесть «Тарлан», в русском переводе – «Схватка»); тема освоения морских нефтяных месторождений, получившая объемное воплощение в романе «Апшерон», позднее эта тема найдет дальнейшую художественную разработку в романах «Черные скалы», «Подземные реки текут в море», где прозвучит критика административно командных методов управления на волне перемен в общественно-политическом климате страны после партсъезда, разоблачения культа личности ( в республиканском масштабе это явление олицетворял М. Дж. Багиров, выведенный в романе под именем Моллаева).
Из довоенных произведений писателя хочется отметить драмы «Слава», «Пламя», а также пьесу «Шейх Шамиль», написанную в 30-е годы. В 1940 году эта пьеса о предводителе борьбы дагестанских народов против царизма была обсуждена в Союзе писателей Азербайджана и рекомендована к театральной постановке. Потом грянула война. Послевоенная «погода» не благоприятствовала осуществлению «Шейха Шамиля»: в 1950 году «хозяин» республики, первый секретарь ЦК КП (б) Азербайджана М.Дж. Багиров обрушился с разгромной критикой на труд известного ученого-историка Гейдара Гусейнова, где была предпринята попытка приоткрыть завесу над исторической истиной о Шейхе Шамиле, который облыжно обвинялся как «агент Турции».
В ноябре 1956 года в Институте истории Академии наук СССР состоялось совещание по вопросу об освободительном движении северокавказских народов. И в материалах совещания было указано, что нет оснований считать Шейха Шамиля и его наибов «турецко-английскими агентами» и связывать все движение с влиянием внешних сил… Мехти Гусейн, с учетом объективной оценки, данной движению Шейха Шамиля, заново переработал пьесу и намеревался представить ее к постановке. Но…«хрущевская оттепель» прошла, завершившись очередным «закручиванием гаек» с общеизвестными последствиями.
Мехти Гусейн верой и правдой служил родной литературе, в силу своей деятельной боевитой натуры он находился в гуще борьбы за утверждение духовных ценностей советского общества, над которым довлели идеологические принципы партии. Он был, безусловно, совестливым художником и в то же время лояльным гражданином. В этом, наверно, драма старшего поколения писателей минувшей эпохи, но то, что М. Гусейн еще до войны смело затронул такие болезненно-чувствительные темы, как проблемы национальной государственности и самостояния в пьесе «Джаваншир», или такую острую и рискованную по тем временам тему, как движение Шейха Шамиля – этого тектонического потрясения в истории великой державы, говорит о проницательной и неординарной позиции лояльного художника Мехти Гусейна… Его честная художническая позиция раскрывается в письме младшему собрату по перу Исмаилу Шихлы от 12 ноября 1962 года по поводу романа «Буйная Кура». «…По правде говоря, я ждал от тебя хорошего произведения, но то, что ты написал такое сильное и смелое произведение (именно сейчас, в эти годы!), не ожидал… Ни одно произведение из нашей литературы, читанное мною за последние десять лет, так не потрясло меня. Жаль, что по известным тебе некоторым мелким причинам у меня нет возможности написать о «Буйной Куре» в печати. И по этим причинам я счел долгом сообщить свое мнение в письме. Нужно ли доказывать, сколь велика потребность нашего народа в таких романах? Да будет день, когда ты окончишь роман, и я выражу свое мнение уже не письмом, а статьей (не буду же я всегда оставаться в таком положении!)…»
«Мелкие причины», о которых упомянуто в письме – необоснованные обвинения в групповщине и местничестве, – впоследствии обернутся массированными нападками и вынудят М. Гусейна обратиться в вышестоящие инстанции с просьбой дать укорот злопыхателям и, наконец, освободить его от занимаемой должности по собственному желанию…
Так сложились обстоятельства, что квартира, где проживал М. Гусейн, находилась на первом этаже дома, располагавшегося на улице, по которой я, тогдашний студент университета, проходил, направляясь на занятия, и возвращался в общежитие. И по утрам, и по вечерам, на обратном пути, я неизменно видел сидящего у окна писателя за рабочим столом, дымящего папиросой…
Услышать его глуховатый голос, в котором сквозила озабоченность, его беседы и выступления мне довелось в ноябре 1957 года, когда я участвовал в поездке прибывшего к нам Назыма Хикмета в Гянджу, – там состоялись встречи великого турецкого поэта, сопровождаемого азербайджанскими собратьями по перу, в Пединституте, в театре имени Дж. Джабарлы (на премьере пьесы Н. Хикмета «Череп»), была и поездка на озеро Гейгель…
Мехти Гусейн с 30-х годов активно участвовал и в литературно-критической жизни, выступал в печати со статьями по животрепещущим вопросам художественного творчества. О масштабе этой ипостаси его деятельности говорит сборник статей «Вопросы литературы и искусства» (1958), два тома из десятитомника, посвященные литературно-критическим и теоретическим работам, позднее, уже посмертно изданный сборник «Литература и жизнь» (1989).
Общественный просмотр драмы «Пламя» (1961) в Азгосдрамтеатре прошел без участия автора – он был делегирован на знаменательный в жизни страны ХХ съезд КПСС (17-31 октября 1961 года). В заметках о партсъезде М. Гусейн писал: «Вчера ночью позвонил Имран Касумов… немного рассказал и об общественном просмотре пьесы «Пламя»… Оказывается, были возражавшие против гибели Фархада Кямалова в финале произведения. Жаль, что я сам не мог послушать их. Имран спросил у меня мое мнение. Я сказал, что если Кямалов не будет убит, то совершенно откажусь от пьесы (т.е. постановки – Х.А.). Лучше, если каждый писатель останется верен своей природе…»
В дни партсъезда М. Гусейн заболел, ангина, температура подскочила до 38,5град.; врачи настоятельно советуют хотя бы день отлежаться, писатель перечит: «Уйти со съезда?» Врачи увещевают: «Ради участия на трех заседаниях одним днем вы должны пожертвовать…»
Через некоторое время после съезда, в связи с состоянием здоровья и с накалившейся обстановкой в писательском мире он обратился к первому секретарю ЦК КП Азербайджана В.Ахундову с просьбой об освобождении от занимаемой должности руководителя СП. (В те времена руководство творческих союзов входило в компетенцию ЦК). Однако через полтора месяца писатель поменял свое решение.
В письме от 28 января 1963 года он писал: «Осознав, что мой уход с занимаемой должности может быть расценен как капитулянтство… перед действиями, сбивающими нашу литературу с пути партийности и ведущими к возрождению времен культа личности в организации, в настоящее время беру назад свое прошение о моем освобождении с должности первого секретаря Союза писателей. Вы знаете о моей болезни. (Не зря говорили, что Вели Ахундов всегда выходил на прогулку по Приморскому бульвару с эрудированным и надежным собеседником, каким был Мехти Гусейн, и это являлось одной из причин, множивших число его завистников. – Х.А.) Но интересы литературы для меня превыше всего».
Эти слова красноречиво говорят о личности Мехти Гусейна, жившего по высоким принципам и отстаивавшего свои убеждения. Это он доказывал до трагического исхода своей жизни.
Начиная с первых очерков, рассказов и повестей до последних пьес и романов («Пламя», «Подземные реки текут в море»), писатель стремился создать художественную летопись судьбоносных этапов истории родного народа (работая над «Апшероном» и «Черными скалами», он провел много дней со своими будущими героями), следил за литературными событиями с глубоким интересом и заботливостью. Он был, как я уже отмечал, страстным и неравнодушным критиком. Он мог воспламениться и воодушевиться удачным воплощением темы и национальной свободы (как, например, при прочтении поэмы Балаша Азероглу «Отечество чает сына такого»…), вступал в профессиональный диалог по сложным общелитературным и теоретическим вопросам с именитыми коллегами, такими, как исследователь литературы народов СССР Корнелий Зелинский, драматург Александр Крон (в связи с романом «Бессонница»), убедительно аргументируя свою позицию.
Мехти Гусейн, как искренний и убежденный поборник партийности в литературе, вместе с тем восставал против демагогических спекуляций вокруг этой темы со стороны недалеких и не в меру подозрительных критиков и литературоведов: «В художественном творчестве партийность определяется не официальной принадлежностью художника к партии, а его убеждениями, его идейной позицией. У нас немало писателей, не являющихся членами партии, но их произведения по своему идейному содержанию, политической направленности являются глубоко партийными произведениями и, выражая интересы народа, справедливо были признаны народом».
В этом высказывании примечательна ссылка на «выражение интересов народа», «одобрение народа», то есть последний довод становится как бы определяющим, решающим фактором в оценке художественного творчества.
Мехти Гусейн выражает свое отношение к вопросу о социалистическом реализме, который затронул Александр Твардовский в своем выступлении на ХХII партсъезде, напомнив образное изречение полководца Суворова о том, что солдат гордится не только отвагой, проявленной в бою, но и лишениями, которые претерпел на протяжении всего похода. Твардовский, прилагая суворовскую образную мысль к литературе, сетовал: «Когда мы… ведем речь о подвигах наших прекрасных солдат – нашего народа, проявленных в труде, зачастую совершенно умалчиваем о трудности и лишениях, пережитых им в этом великом походе на трудовом фронте…»
Мехти Гусейн пишет: что «Каждый художник, твердо стоящий на позициях социалистического реализма, может... подписаться под этими словами».
Если отвлечься от упоминания о соцреализме, неизбежного в идеологическом контексте тех лет, то мы увидим, что речь шла по существу о правдивости художественного слова, о степени и полноте правды, истины об отображаемом человеке, действительности – ключевом вопросе и искусства.
Известно, что великий Самед Вургун, с одной стороны, казалось бы, обласканный советской властью, удостоенный высоких наград, Сталинских премий, в то же время пережил немало несправедливых нападков не только со стороны некоторых тружеников пера, «поворачивавших нос по ветру», но и от самого «громовержца» М. Дж. Багирова. Поэта обвиняли в отвлеченности, в отдалении от действительности (можно вспомнить инспирированное «сверху» обсуждение в Академии наук в 1954 году, статью в «Адабият газети», несправедливо изничтожающую поэму «Айгюн», и т.п.). Суждения Самеда Вургуна об идеальном герое, о революционной романтике так же были восприняты неоднозначно.
Мехти Гусейн, естественно, не мог оставаться безучастным к этим несправедливостям и превратным истолкованиям, в частности, статьи Самеда Вургуна «Право поэта», опубликованной в «Литературной газете».
Особенно раздражали узкомыслящих, «кондовых» критиков мысли выдающегося поэта о революционной романтике, якобы направленные на отдаление литературы от реальной действительности. (Дальше уже шли обвинения в отходе или умалении роли «соцреализма»). Мехти Гусейн, выражая свое резко отрицательное отношение к тем, кто обвинял Самеда Вургуна в том, что он якобы «не мог избавиться от влияния восточной литературы, «далекой» вообще от реалистических принципов», писал: «Нам известно, что принципы социалистического реализма не отрицают революционную романтику, напротив, считают ее необходимой, как свою составную часть. К тому же ведь романтика для людей, воспринимающих это как воплощение чаяний и мечтаний художника, отнюдь не вредна. Если эти чаянья и мечты не отрывают художника от жизни, а напротив, порождаются из верного и правильного отображения жизненных явлений, то эта романтика…проявляется, как необходимый и важный элемент… всякого большого, истинно «крылатого» реализма… Мне кажется, Самед Вургун ратовал именно за такую романтику». Не пытаясь строить приятные на сегодняшний наш слух догадки, скажем, что в некоторых произведениях Самеда Вургуна, как нам представляется, брезжат, проступают пробы к глобальному, планетарному осмыслению мировых событий и катаклизмов (например, в драме «Человек» – о противостоянии двух цивилизаций, двух философий – фашизма и созидания), и его мечты об «идеальном герое», озвученные в содокладе на Всесоюзном писательском съезде в декабре 1954 года, продиктованы именно таким масштабным мышлением и видением мира.
«Крылатая романтика», о которой говорил Самед Вургун, ощущается и в романе Мехти Гусейна «Апшерон», переизданном двадцать лет спустя после выхода в свет в издательстве «Известия» в серии «50 лет советского романа».
И поныне этот роман о героических первопроходцах каспийской нефтедобычи читается с интересом, как и многие произведения, оставленные нам незабвенным мастером, подвижником литературы.
|
|
